НОВОСТИ
Литвинович рассказала, как избивают женщин в российских тюрьмах
sovsekretnoru

Королевич из Голконды

Автор: Сергей МАКЕЕВ
26.11.2008

  

 Ю. НИКОЛАЕВ/«ВОКРУГ СВЕТА» №7, 1997

 
Удивительная жизнь скромного российского обывателя Ивана Ивановича Тревогина

В феврале 1790 года учитель Иван Иванович Тревогин захворал и слег. Он появился в Перми четыре года назад неизвестно откуда, рассказывал о себе неохотно. Преподавал рисование и французский язык в народном училище, потом в частном пансионе, а последний год давал уроки на дому дворянским и купеческим детям. Тихий, неприметный человек, он вел жизнь уединенную, поэтому даже соседи не сразу узнали про его болезнь. Когда же навестили больного, то пришлось посылать не за лекарем, а за попом. «Грешен! Паки и паки грешен!» – повторял больной. Люди, ожидавшие за дверью несколько часов кряду, удивлялись: сколько же грехов накопил учитель за свою короткую жизнь! Наконец, священник вышел и перекрестился – Иван Иванович отдал последние душевные силы исповеди и тихо отошел к Богу.
Вдруг явился офицер с приказом от губернатора: все бумаги учителя опечатать и доставить в Санкт-Петербург, в Тайную экспедицию. Тело умершего согласно тому же распоряжению увезли и захоронили в неизвестном месте.
Вот уж, действительно, был человек – и следа от него не осталось. И только два столетия спустя всплыло из архивных глубин его удивительное «Дело». А вместе с ним – и слово и судьба.

 

Иваново детство

В 1761 году в семье церковного живописца Ивана Тревоги родился первенец, нареченный в честь отца Иваном. Тревога-старший с семейством обосновался в городке Изюме на Харьковщине, но часто оставлял свой дом, переезжая с подмастерьями из церкви в церковь. Однажды он подрядился расписывать Змиевский Николаевский монастырь. Работа затянулась надолго, художник затосковал по дому и, как вспоминали впоследствии, «вдался очень в худую страсть, в которую обыкновенно все славные художники вдаются, то есть в пьянство». Наконец, легендарный змий, будто бы обитавший в окрестностях городка Змиева, опутал его совсем. И как-то раз Тревога-старший в компании с местными монахами, все в подпитии, поплыли на лодке по Донцу-реке. Лодка перевернулась, Тревога в холодной воде разом протрезвел, да что толку, если на беду свою не умел плавать…
Молодая вдова его, Александра, осталась с тремя сыновьями на руках. Старшему, Ивану, в ту пору исполнилось девять лет, а младшему, Даниилу, всего три годочка. Она обратилась за помощью к харьковскому губернатору Е.А.Щербинину, и тот распорядился принять братьев-сирот на казенный кошт в воспитательный дом при Харьковском училище. Это было едва ли не лучшее учебное заведение в Малороссии, там преподавали русский, французский и немецкий языки, историю, географию, математику, основы артиллерии и фортификации, учили живописи, архитектуре, музыке, танцам и театральному искусству. Здесь одно время читал лекции выдающийся философ Григорий Сковорода.
Иван Тревога-младший унаследовал от отца не только талант живописца. Он с самого начала прекрасно успевал по всем предметам, ему благоволил директор училища Горлинский, и сам губернатор слышал об успехах мальчика. Но вот в училище сменился директор – им стал бывший офицер Колбек, который завел полувоенные порядки, заменил дядек-воспитателей отставными сержантами, за малейшую провинность ученикам «прописывали ижицу» – розги. Вскоре число школяров сократилось с двух тысяч до сотни. Но у Колбека были высокие покровители, ему все сходило с рук.
Дошло до того, что учителя с позволения директора заставляли учеников прислуживать за праздничным столом. Ивану это было особенно стыдно, потому что он был уже юношей, сложившейся личностью, да к тому же все это происходило на глазах его младших братьев. Не стерпев обиды, он подал жалобу на директора. Но вышло только хуже, Колбек начал преследовать Тревогу и только искал повода для расправы.
Как-то раз у одного учителя украли шубу. Начали обыскивать комнаты и вещи всех воспитанников. В сундуке Ивана Тревоги нашли несколько библиотечных книг. Все знали, что Тревога берет из библиотеки училища по многу книг зараз, но директор не желал никого слушать: книги ворованные – и баста! Он распорядился посадить Тревогу под арест, но юноша сумел убежать. Нигде в Харькове он не нашел приюта и заночевал в стогу. Там его и нашли наутро, связали и привели пред грозны очи директора. Засвистели розги, и секли беднягу до тех пор, пока вся спина не окрасилась кровью. Напоследок директор пообещал отдать Ивана навечно в солдаты. Но поскольку наказание состоялось накануне Рождества, директор оставил Тревогу в училище до окончания праздника. Юноша немедля ударился в бега и через несколько дней добрался до Воронежа, где чаял найти защиту у благодетеля своего Щербинина, ставшего к тому времени генерал-губернатором Воронежского и Харьковского наместничества.
Зима в тот год выдалась морозная, Иван Тревога чуть не замерз дорогой, опухоли от обморожения еще долгое время мучили его. Генерал-губернатор пообещал приискать для Тревоги место в своей канцелярии, однако вакансии не оказалось. Городской архитектор Невский пригласил Ивана в воспитатели к своим детям. Но Тревога часто болел, и хозяин гневался. Дело кончилось тем, что архитектор переселил больного на псарню, где ему приходилось спать на соломе, укрываясь тулупом

Душа поэта

К весне Тревога немного оправился от болезни и поступил домашним учителем к богатому воронежскому купцу, у которого зажил, по собственным словам, «в совершенно спокойном доме и в удовольствии». Здесь он много читал и «упражнялся в науках».
Интересы Ивана были разнообразны. Например, его поразила книжка французского путешественника «Погребальный обряд сиамцев». Тревога перевел ее на русский язык и преподнес рукопись воронежскому архиерею. Наивная мечтательность Тревоги, вообще свойственная малороссийской душе, подпитывалась и первыми романами, начавшими завоевывать сердца читателей.
В это же время Тревога начал писать главный труд своей жизни – утопическое сочинение под названием «Империя знаний». Ученые, писатели, художники – все они казались Ивану высшей кастой человечества, орденом избранных. Только творцы стоят выше всех сословий, выше знати и царей, только им, по мысли Тревоги, можно доверить управление народами… Мечты и сочинения Ивана Тревоги разожгли в нем, как он писал, «великую охоту к путешествию». Он показал свое сочинение «Империя знаний» генерал-губернатору, а заодно, дабы умаслить вельможу, сочинил в его честь хвалебную оду. Ему же посвятил он высокопарное рассуждение «Благодетельный меценат». Щербинин, любивший ученых людей и неизменно поощрявший художества, решил взять Тревогу с собой в Санкт-Петербург – его как раз вызывали в столицу, надо думать, на повышение. Преданный юноша с бойким пером мог пригодиться в будущем. А для начала Щербинин переименовал Тревогу в Тревогина.
В Санкт-Петербурге всех постигло горькое разочарование: вместо повышения Щербинин получил полную отставку. Он удалился в имение, а его, как теперь говорят, «команда» оказалась в бедственном положении – без денег, рекомендаций, родных и друзей. Куда податься бедному Ивану? Не к матери же возвращаться – ей бы младших братьев прокормить, на ноги поставить…
Тревогин решил взять судьбу в собственные руки и надумал издавать свой журнал. Собрав последние деньжонки, продав кое-что из платья, он отправился к обер-полицмейстеру Лопухину за разрешением. Тогда вопросы предпринимательства и лицензирования решались быстро, в один заход, поистине в «одном окне» (кабинете, то есть). И вот в мае 1782 года в «Прибавлениях» к «Санкт-Петербургским ведомостям» появилось объявление: «Для удовольствия почтенной публики предпринято намерение И.Т. издавать в свет сочинение под заглавием Парнасских Ведомостей, где будет трактовано о астрономии, химии, механике, музыке, экономии и о прочих других ученостях, а в прибавлении будут помещены критические, любовные, забавные и красноречивые сочинения, в стихах и в прозе». Далее сообщались условия подписки на журнал.
Увы, Тревогин не обладал практической сметкой, он заключил с типографщиком кабальный договор, позволявший тому задерживать тираж до полной оплаты. Деньги от подписчиков на издание очередного номера не успевали поступать, а уже отпечатанные журналы лежали у типографщика под замком. Каждый издательский день стоил Тревогину до сорока рублей, но он не получал и половины подписных денег. Через три месяца долг типографщику составил 295 рублей – для Тревогина невосполнимая сумма! Напрасно обивал он пороги знатных и богатых особ, моля о помощи. Что им было до высоких стремлений какого-то Ивана безродного. Может быть, тогда родились эти стихи Тревогина:

О люты варвары! О аспиды презлобны!
К чему Творец вам дал названья благородны?
Скажите: для чего вас почестьми почтил
И власть над нами, бедными, вручил?

Путешествие Роланда Бессчастного

«В таковом своем отчаяньи, – вспоминал Тревогин, – отлучался по два или три дни и бродил, как ума лишившийся человек, по околичностям Петербурга». Шальные мысли лезли в голову, вот к примеру: «оставить вечно свое состояние и, зделавшись простым мужиком, идти искать уже не разумом своим щастия, но потовыми работами, которые крестьянам приличны». Наконец, опасаясь ареста за долги, Иван приступил к исполнению задуманного: «На разсвете пошел на рынок и, купя беднейшую одежду, надел ея и в ней пошел по выборгской дороги…» Здесь его будто бы заметили знакомые и окликнули: «Иван, ты, что ли?» Но он, «будто не слыша того, продолжал свой путь, а те, думая, что они обознались, поехали путем своим».
Так или иначе, но очутился Иван Тревогин в Кронштадте. Балтийский ветер развеял тяжелые мысли. Там, за морем, мерещились иные миры и жизнь иная. Беглец уплатил последние деньги голландскому капитану, и 16 августа 1782 года тайком отплыл в Амстердам.
В Голландию корабль пришел только в конце сентября. Шел дождь, дул пронизывающий норд-ост. Без денег, не зная языка, Иван Тревогин бродил по Амстердаму в поисках работы и временного пристанища. Ночевал на пристани, забравшись в чей-то бот, и убирался на рассвете, пока хозяин не пришел. Тревогин прошел пешком Лейден, Гаагу и Роттердам, превратился в настоящего бродягу, его отовсюду гнали, не пустили даже в российское посольство. На пристани в Роттердаме ему наконец встретился моряк-француз, с которым Тревогин разговорился. Моряк предложил устроить Ивана на голландский корсарский корабль, а попросту говоря, завербовал Тревогина, что было нетрудно в его безысходном положении. В тот же вечер новые друзья сытно поужинали, выпили и, покуривая трубки у камина, рассказывали разные истории. В числе прочих морских баек, француз поведал историю одного восточного принца, которого злодеи-родственники лишили трона и всего состояния, вынудив скитаться по разным странам, претерпев множество приключений… Иван слушал и сквозь дремоту воображал того «злощастного принса» и… себя в экзотическом восточном наряде!
Через три дня Иван Тревогин под вымышленным именем Роланда Инфортюне – то есть, Бессчастного – ушел в плаванье на каперском судне «Кемпан». Своим проворством и сообразительностью Иван приглянулся боцману, и вскоре был назначен на унтер-офицерскую должность. Но это не освобождало его от тяжелого матросского труда. А к «потовым работам» у него не было привычки да и просто физических сил. Дошло до того, что у Тревогина кожа сошла с ладоней, стало невмоготу терпеть боль, усталость и недосыпание. Он попытался бежать с корабля на шлюпке, но его догнали и вместе с другим дезертиром отдали под суд. За побег полагалось до пятисот ударов линьком – пеньковым тросом средней толщины, три прыжка в воду с самой высокой мачты и денежный штраф в 35 флоринов. Такое наказание получил сполна товарищ Тревогина по несчастью, француз Франсуа Лафудр. Ивану же, как иностранцу и унтер-офицеру, присудили только двадцать горячих линьком и отпустили. В феврале Иван и Франсуа были окончательно списаны на берег. Тревогин хотел вернуться в Россию, но до весны морского сообщения с нею не было. И решил он вместе с Лафудром ехать во Францию.
В Антверпене, переночевав в трактире, друзья распрощались, и каждый отправился своей дорогой: Лафудр домой в Кальбом, а Тревогин в Париж. Только тут Иван обнаружил, что они впопыхах перепутали свои матросские сундуки. Поэтому Иван въехал в Париж под именем Франсуа Лафудра.

Превращение в принца

На третий день по приезде в Париж Франсуа Лафудр, он же Иван Тревогин, не без боязни переступил порог российского посольства. Ведь тайно покинув пределы империи, он сделался государственным преступником. Но с тех пор натерпелся лиха, соскучился по матери и братьям, стосковался по родине. Поэтому Иван загодя придумал «легенду» о том, как он «совершенно случайно» оказался на чужбине. Посол князь И.С.Барятинский на ту пору отсутствовал, Ивана принял секретарь. Тревогин рассказал, что родом из Малороссии, был захвачен в степи черкесами, продан в рабство туркам, из туретчины бежал, добрался до Голландии и там завербовался в солдаты, теперь же умоляет вернуть его в Россию. Посол, которому передали историю Тревогина, распорядился поселить его в пансионе и выделил немного денег. Послам в ту пору надлежало отправлять россиян в свое отечество, чтобы не шатались по заграницам и не забивали себе головы вольнодумством.
В ожидании приема у посла Иван Тревогин осматривал Париж, посещал библиотеки и музеи. В пансионе над ним подшучивали, намекая, что здесь имеются досуги куда более приятные. У Тревогина и в Париже нашелся земляк – Дубровский, актуариус посольства, то бишь канцелярист, регистратор. Он опекал Тревогина, сообщал ему все посольские новости и сплетни. Впрочем, актуариус тоже слыл среди посольских чудаком, он собирал редкие монеты, показывал свою коллекцию и новому знакомцу.
Тревогин часто вспоминал историю, рассказанную моряком-французом в Роттердаме. И вот теперь по вечерам Иван Тревогин сочинял повесть под длинным названием «Злосчастный принц восточный, или жизнь Хольсава, сына царя Голкондского, написанная им самим». Писал о выдуманном принце, а видел в нем самого себя и свои злоключения, выражал собственные мысли о том, каким должен быть государь: «другом народа», «стараться о сохранении покоя и блага тех, коих Бог ему в сохранение доверил». Почему автор избрал родиной своего героя Голконду? В Королевской библиотеке Тревогин прочитал о богатом княжестве в Индии, известном искусствами и ремеслами, а более всего драгоценными каменьями. Выражение «сокровища Голконды» вошло в поговорку. По замыслу Тревогина, его герой, потеряв трон в Индии, основал справедливое царство на острове Борнео и назвал его Иоаннией.
Не оставлял Тревогин и своего сочинения «Империя знаний». Замысел приобретал грандиозный масштаб, орден интеллектуалов становился подобием государства, которое автор называл Империей знаний, Учебной республикой, Храмом знаний, Офиром – так называлась мифическая страна, из которой библейский царь Соломон привозил золото. А столицей своего Офира автор предлагал сделать… Харьков! Город, где он сам вступил в страну знаний…
Наконец, и князь Барятинский соизволил принять Тревогина. Иван снова рассказал свою легенду. Посол внимательно выслушал его и вдруг спросил: «А не наделал ли ты в России каких чрезмерных противу закона дел? И не бежал ли ты оттуда под страхом наказания?» Тревогин на мгновение смутился, но потом ответил твердо: «Никак нет, ваше сиятельство!» Посол пообещал отправить его в Россию в мае, с первым кораблем.
Знал ли Тревогин, что он не оригинален, что добрый десяток таких мнимых принцев с Востока и с Балкан дурачили простаков по всей Европе? Может, и знал. Но надо признать, что его легенда была совершенней в художественном отношении, а в нравственном отношении даже благородней – ведь он не собирался никого обирать. И вообще затеял эту авантюру поневоле.

Сеанс разоблачения

Однако обирать все же пришлось. Чтобы изготовить государственные знаки и ордена «Иоаннии», нужно было серебро (о золоте Тревогин и не мечтал). И он запустил руку в коллекцию актуариуса Дубровского, потом прихватил кое-что из посуды пансиона. «Я же не ворую, – утешал он себя, – я же отдам. Вот только…» А что «только» – Иван так далеко не загадывал, а может быть, и не хотел загадывать. Колесо Фортуны уже неслось под гору…
Афера раскрылась довольно скоро. В натуре Тревогина изобретательность сочеталась с поразительным простодушием. Он словно и не скрывал своих приготовлений. Сперва в пансионе хватились пропажи серебряных вещей, но заподозрить никого из своих не могли. Потом аббат Ванье заметил Тревогина в лавке ювелира и стал расспрашивать, зачем он здесь. Иван заговорщицким шепотом объяснил, что является доверенным лицом, комиссионером одного азиатского принца, проживающего в Париже инкогнито. «Представьте меня принцу!» – стал просить аббат. Тревогин долго отнекивался, наконец, согласился, оговорив условия конспирации. «Иногда принц прогуливается в Тюильри, – сказал он, – при случае я вас познакомлю». Однако случай все не представлялся, и Тревогин в свое оправдание показывал Ванье записочки, якобы от принца, что он, мол, срочно уезжает по каким-то загадочным делам.
В конце концов аббат заподозрил обман. А тут еще в пансион явился портной и спросил, здесь ли проживает «месье Трэвогин», заказавший ему диковинный наряд. А за ним и архитектор, которому был заказан проект великолепного дворца для Иоаннии. И портной, и зодчий рассказали, что месье Трэвогин делал заказы для какого-то «азиатского владетеля, государя над всеми казаками». Ванье тотчас доложил об этом послу. Посол князь Барятинский, заслышав о «казацком царе», встрепенулся – память о Емельке Пугачеве еще была свежа.
Князь послал верного человека к ювелиру, к портному и к архитектору, провел свое собственное дознание. Свидетели подтвердили: «Сей комиссионер называл своего владетеля государем над казаками, которой скоро будет в Париж, что он и вся его свита носят казацкое платье». Затем посол велел позвать Тревогина. Сначала завел разговор о предметах посторонних: как продвигаются ученые занятия? Какого он мнения о французах и здешних порядках? И вдруг сразу в лоб: для каких целей Тревогин делал столь дорогие заказы? Иван был готов к такому обороту и отвечал почти как аббату: для одного персидского принца, с которым познакомился в Королевской библиотеке. «Где же он ныне?» – полюбопытствовал князь. «В Голландию уехал, к своему банкиру за деньгами», – отвечал Тревогин. «Не ври мне!» – вскричал посол и выложил на стол эскизы гербов и медалей, уже отлитые знаки, чертеж дворца. «Персианам Аллах запрещает людей рисовать, – он указал на герб с изображением Святого Иоанна. – А тут еще императорская корона изображена. Чья корона? Говори, кто твой казацкий царь? Где он скрывается?»
Иван стоял на своем и клялся, что ни о каком казацком царе он не говорил, что французы его неверно поняли. «Ну, коли так, то я отдам тебя здешним властям, ответишь за воровство!» – пригрозил Барятинский. Тревогин был напуган строгостью французских законов, мрачностью знаменитой Бастилии. Он повалился в ноги к послу и заявил: «Я не россиянин. Я индус. Я сын голкондского короля!» «Тьфу ты, прости Господи!» – тут Барятинский совершенно вышел из себя и приказал послать за полицией.

Узник Бастилии

Ивана Тревогина доставили в Бастилию под именем и с документами Франсуа Лафудра. Французскую полицию арестованный заинтересовал с другой, неожиданной стороны. Любопытная прослеживалась цепочка: ювелир, монеты, таинственный заказчик, банкир в Голландии, – а там, между прочим, чеканились фальшивые деньги всех европейских государств, – не является ли Лафудр членом международной шайки фальшивомонетчиков?
Иван Тревогин, оказавшись в Бастилии, как ни странно, успокоился. Декорации полностью сменились, и он словно начал играть роль заново. На первом же допросе он назвался так: принц Нао Толонда, сын короля Голконды Низала-эл-Мулука. Его рассказ, тщательно записанный протоколистом, и в самом деле напоминал авантюрную повесть, над которой чувствительный юноша, а тем более барышня уронили бы не одну слезу. Любой вымысел становится правдоподобным, если в него вплетают действительные события. Так и Тревогин вставил в свой рассказ пребывание в России и Малороссии, службу на каперском корабле «Кемпан».
Дотошные французы пригласили эксперта по Востоку, профессора из Сорбонны. Ученый уже ознакомился с исповедью таинственного узника Бастилии, а на своеобразном экзамене он попросил Нао Толонд говорить и писать по-голкондски, изучал начертанный тут же алфавит из двадцати пяти литер. Нет, седой филолог, знавший двадцать пять восточных языков, о таком и не слыхивал! Но он понял, откуда арестант почерпнул свои знания о Голконде и своем якобы отце Низале-эл-Мулуке – из книги аббата де ла Порта «Всемирный путешествователь», которую легко найти в Королевской библиотеке. И еще профессор определил, что родной язык арестанта – русский, правда, произносил он слова с каким-то мягким акцентом.
Французские власти сообщали о ходе следствия русскому послу. А Барятинский мучился сомнениями: а ну как матушка-императрица проведает о «царе казаков» и взгреет его, посла, за утайку? Нет, лучше отправить Тревогина в Россию, а там пускай Тайная экспедиция разбирается. И князь обратился к французскому правительству с просьбой выдать арестованного России, так как он, возможно, опасный государственный преступник. Французы не возражали, ибо единственным доказанным преступлением Франсуа Лафудра – или как его там – была лишь мелкая кража. Договорились, однако, что дело узника Бастилии будет содержаться в строгом секрете.
Тревогин об этом не знал, томился в каземате внутреннего замка, на допросы его больше не вызывали, надежды на освобождение не было. Благо хоть бумагу и чернила давали. Но и сочинения из-под его пера выходили мрачные.

Пою гониму жизнь несчастного Тревоги,
Который, проходя судьбы своей пороги,
Неоднократно был бедами окружен,
В темницы брошен и чуть жизни не лишен…

Петропавловка и дальше

24 мая 1783 года из ворот Бастилии выехала карета с зашторенными окошками. В карете сидел арестант промеж двух тайных агентов – французского и русского. Каждый агент имел строгую инструкцию, как сопровождать арестанта до Руана и как содержать его на корабле. Полномочия французского агента прекращались в тот момент, когда арестант покинет палубу судна и сойдет на российскую землю. Русский агент Петр Обресков должен был передать арестанта только в руки тех, кто предъявит на то соответствующие документы Ее Величества.
27 мая Иван Тревогин и «сопровождающие лица» отплыли из Руана в Кронштадт. Все двадцать дней плавания арестант провел в тесной каморке под палубой. Поначалу надзор за ним был наистрожайший. Ключ от каморки Петр Обресков всегда носил при себе, на гайтане с нательным крестом. Ему предписывалось даже при необходимости «забить в железа» арестанта. Но Тревогин вел себя смиренно, успокоились и его «телохранители». Однажды арестант признался Обрескову, что сожалеет об одном – о краже в пансионе. Впрочем, тут же приврал, что это сделал не он сам, а другой комиссионер принца. 17 июня Тревогин сошел на берег в Кронштадте, откуда меньше года назад отправился искать за морем счастья.
Ивана Тревогина передали с рук на руки уполномоченным лицам, а те доставили его в Санкт-Петербург, в Петропавловскую крепость. Здесь его содержали в отдельной камере, как и в Бастилии. Через несколько дней Тревогин предстал перед главой Тайной экспедиции Степаном Шешковским, наводившим ужас на всю Россию. Он пытал даже великосветских дам за пустую болтовню, которая лишь отдаленно напоминала крамолу. Он развязывал языки Пугачеву, Радищеву, Новикову. Пытая, он во весь голос читал акафисты, и это потрясало истязаемых больше, чем телесные муки.
«Кто таков?» – спросил Шишковский. «Я принц Ноа Толонда, сын короля Голконды Низала-эл-Мулука…» – начал Тревогин. Но Шешковский кликнул палача и велел раскалить на жаровне клещи… Этой демонстрации было достаточно, чтобы Тревогин понял: тут вам не Европа, а Россия-матушка, и жизни человеческой здесь грош цена. Через несколько минут он уже сидел над бумагой и описывал всю свою жизнь. И это было последнее сочинение Ивана Тревогина. Стихи, прожекты, проза, Голконда и Борнео – все рассеялось, как дым. Он писал свою жизнь и порой не мог сдержать слез, они чернильными пятнами расплывались на бумаге. Тревогин обвел их кружочками и приписал на полях: «се слезы мои». Он не пытался разжалобить Шешковского – это было невозможно; он мысленно обращался к той, кому посвятил «Парнасские Ведомости».
Шешковский разослал запросы в Харьков и Воронеж, проводил допросы сотрудников Академии, типографщика, печатавшего «Парнасские Ведомости». Сличил их показания с признаниями Тревогина – все сошлось, не врал, значит.
Слезы Тревогина достигли цели. Решение императрицы гласило: «…как из существа дела довольно видеть можно, что оный Иван Тревогин все сии преступления совершил, впав по молодости своей, от развращенной ветренности и гнусной привычки ко лжи, других же злодеяний от него не произошло, да и по допросам в Париже ничего не открылось, от тяжкого наказания Тревогина избавить, а для исправления извращенного его нрава и дабы он восчувствовал, сколь всякое бездельничество и сплетение вымышленных сказок ненавистны, то посадить его на два года в смирительный дом, где иметь за ним наистрожайший присмотр». И короткая подпись: «Екатерина».
Уже через год за примерное поведение Иван Тревогин был выпущен из смирительного дома и отправлен солдатом в Тобольский гарнизон. Генерал-губернатор Тобольского наместничества Е.П.Кашкин приметил способности Тревогина и взял его к себе в канцелярию. А когда Кашкина перевели губернатором в Пермь, он добился перевода туда и для Ивана. А потом и вовсе определил в учителя, коих в Перми недоставало.
Странное дело! В молодости своей Иван Тревогин искал работы, приличной его образованию и способностям, и не находил. А теперь, после Бастилии, Петропавловки, смирительного дома и солдатчины – все наладилось, будто само собой. Жизнь пошла – помирать не надо!.. Но в первый день весны 1790 года Тревогина не стало. Ему было всего двадцать девять лет.
Ивана Тревогин и после смерти оставался под надзором, его бумаги тайно доставили куда и кому следует. Кроме уже названных произведений, в архив Тайной экспедиции легли его сочинения: отрывки эпической поэмы о Киевской Руси «Владимириада», поэма «Отступники от веры», пасторальная трагедия «Пример любви», трагедия «Вадым (именно так. – С.М.), бунтовщик Новгородский». Но рукописи, как известно, не горят.
Авантюристы XVIII века, о которых я писал прежде, искали славы, богатства, власти, удовольствий. Чего искал Иван Тревогин? Как многие из нас – знаний, и как все мы – счастья. Не будучи авантюристом по натуре, он пустился в авантюру от безысходности. Были и такие рыцари Фортуны, рыцари печального образа.
Сергей Макеев

 


Авторы:  Сергей МАКЕЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку