НОВОСТИ
Начали «хамить пациентам». Визит антиваксеров в больницу превратился в балаган (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Киносержанты

Автор: Сергей МАКЕЕВ
01.06.2006

 
Николай ЯМСКОЙ
Специально для «Совершенно секретно»

THE DMITRI BALTERMANTS COLLECTION/CORBIS/RPG

Долгое время военные свидетельства бывших рядовых, сержантов и младших офицеров Великой Отечественной, находившихся непосредственно на передовой, жили на правах «устного народного твор чества». А письменного и не могло быть: дневники вести «на передке» запрещалось, письма проходили цензуру. Да и после войны окопники про эту свою незнаменитую войну распространялись не очень охотно.

На улице Швентова Духа

Нам, потомкам, о подлинной жизни фронтовиков могла бы больше поведать, скажем, документальная съемка, а не их рассказы – как правило, скуповатые. Мой отец, например, о своем последнем бое при штурме Данцига (Гданьска) в марте 1945-го рассказывал приблизительно так:

«К полудню от батальона осталось меньше половины. Особенно покосили на выходе к центру. Впереди за площадью, в глубине квартала, торчал высоченный костел. Судя по всему, с него и «наводили». Передовая рота оттуда – как волосок на лысине. К счастью, чуть правее работала какая-то батарея. Я к командиру: давай, мол, выручай, похоже, НП у них там. Лейтенант перевел один из стволов на костел, да и врезал под самый купол. Сразу другая война пошла. Задвигались наши. Даже какой-то сержантик объявился – похоже, из политотдела. Кругом пули вжикают, а он, как нарочно, замрет и какой-то штукой (я не сразу понял, что это кинокамера) туда-сюда выцеливает. Я его, конечно, гнал. А он увязался – и точка! Так и «просидел на хвосте» до следующего квартала. Что с ним дальше было, не знаю. Меня под стеной того костела вырубило. Очнулся в медсанбате. Кончилась моя война…»

Ну что в этом рассказе могло «зацепить»? Конечно, то, что отец остался жив. А еще – про сержантика с киноаппаратом.

Я потом этого военного кинооператора много раз вспоминал. Особенно когда отца не стало. Надеялся – может быть, и отец тогда в кадр попал? Стал внимательнее приглядываться к хронике тех лет. Сначала обнаружил Марьяцкий костел. Произошло это в конце 1980-х годов, когда – надо ж такому случиться – обстоятельства вынудили меня обосноваться именно в Гданьске, и именно в доме на улице Швентова (или, по-русски, Святого) Духа, во дворе которого гудел фугами Баха огромный Марьяцкий костел. Тот самый, куда, по преданию, со всего света слетаются души тех, кого не отпустило море.

И у стен которого, как выяснилось, ровно полвека назад я чуть не осиротел.

Надо ли говорить, что в качестве следующего шага судьба указывала перстом на местную фильмотеку, где почти на год мне пришлось стать «своим человеком». Находящуюся в ее фонде советскую военную хронику, а заодно подборку из трофейных гитлеровских киножурналов «Дойче вохеншау» и «Вельт шпигель» удалось «прошерстить» почти всю. Не успел лишь с польской лентой «Освобождение Гданьска»: надо было срочно перебираться в Варшаву. Мне, правда, обещали перевести фильм на видео и сразу же переслать. Но я на эту запись не очень-то уповал. Сколько материала просмотрел, а нужной съемки так и не обнаружил.

По минуте на бой

Эффектных кадров, отснятых на самой линии огня, в общем, хватало. В той же «Дойче вохеншау» периода развития «блицкрига» немецкие операторы вовсю снимали то на марше боевых колонн, то с места второго пилота в самолете, то прямо от щитка орудия, посылающего снаряд под башню советского танка.

По этим съемкам видно, что фронтовых кинооператоров на специальных курсах в вермахте готовили добротно. Однако не только в профессионализме было дело. Война катилась на восток. И ее ход «дул в паруса» гитлеровской пропаганде, поставляя убийственные в своей очевидности картины масштабного отступления и массового пленения бойцов Красной Армии.

Многое поменялось, когда для немецких солдат настал черед колоннами отправляться в плен. Пропаганда в «Дойче вохеншау» и «Вельт шпигель» сразу же «раздружилась» с действительностью. А кадры с убитыми и ранеными солдатами фюрера, которыми и раньше-то германская хроника не очень баловала, стали настоящей редкостью.

В советской фронтовой хронике с выразительностью дело обстояло не хуже. А с драматизмом и вовсе зашкаливало. Причем не только в трагичный период отступлений, но и после того как Красная Армия пошла вперед. Отвоеванная земля ужасала следами гитлеровского зверства. Победы давались ценой неимоверных жертв. Страна продолжала расхлебывать последствия неготовности к войне

Свою собственную цену за это платили и операторы. Запомнился один киносюжет из хроники первых дней войны: фронтовые операторы убывают прямо от ворот студии на передовую. И в кузов раздолбанной полуторки затаскивают с собой… увесистые стационарные камеры. На более компактные аппараты «Аймо» перешли только через год-полтора. А почти полвойны снимали «агрегатом», заряжавшимся 30-метровой кассетой. 30 метров – это минута. После кассету надо было извлекать и разряжать в темноте. И это в боевых условиях! При острейшем кадровом дефиците: тех, кто к началу войны имел хоть какой-то опыт съемок в боевых условиях Испании, на Халхин-Голе, в финскую кампанию, было не более десятка.

Марьяцкий костел в Гданьске, пострадавший во время боев в 1945 году
HULTON-DEUTSCH/CORBIS/RPG

Людей катастрофически не хватало. Самая большая фронтовая группа насчитывала не более 5–6 человек. Умножьте на 9 фронтов! Получается 40–45 человек при размахе событий от Баренцева до Черного моря. К тому же и этот отрядик практически никогда не действовал в полном составе. В сохраненных архивами командировочных отчетах сплошняком идут отметки: один повез материал в Москву, другой ранен, третьего убили. А на передовой, по-хорошему, надо было снимать с разных точек. То есть двум операторам.

Да, сложновато было такой командой охватить «войну народную, священную войну».

«Медвед-кино»

Так что же в такой сложной ситуации делали сержанты, об одном из которых упоминал мой отец? Да и были ли они вообще? Большинство операторов закончили ВГИК и носили офицерские звания. В уже упомянутой хронике через борт студийного грузовичка перемахивали, если верить треугольникам на петлицах, исключительно лейтенанты. С другой стороны, обнадеживала статистика: ведь если не хватало лейтенантов, вполне могли послать и сержантов.

Колебания между желанием махнуть на поиски рукой и надеждой обнаружить хоть какой-то след продолжались лет десять. И остановились только в дни 60-летия Победы. На экране телевизора показывали кадры из кинолетописи Великой Отечественной. И в рассказе о работе фронтовых операторов вдруг проскочило коротенькое упоминание о киносержантах.

Оказывается, в приставке «кино» содержалось некое преувеличение: ранее никто из этих двух десятков людей кинокамеры в руках не держал. Но все действительно были сержантами, серьезно повоевавшими, в основном в разведке. В один прекрасный день их отобрали для выполнения особого задания и откомандировали в тыл. Там разбили на небольшие группки, спешно, за две недели, поднатаскали. А затем, вооружив «киноавтоматами», – «Аймо», притороченной к автоматному прикладу, – снова отправили на передовую.

Говорили, что так пытались восполнить нехватку операторов. Но что могла восполнить команда такой численности? Надо было знать автора этой идеи – а заодно и создателя «киноавтомата», – чтобы понять: совсем иной дефицит пытался он ликвидировать.

Имя руководителя киногруппы Белорусского фронта Александра Медведкина гремело еще до войны. В 20-х годах он уже был известным мастером документального кино, звездой отечественного экрана. Правда, в своем творчестве «звезда» шла в стороне от магистрального пути, указанного кинематографу из-за кремлевской стены. Там постановили, что подлинность это искусство пропагандировать и воспевать. Что практически означало «делать начальству красиво».

Медведкин, конечно, умел снимать «красиво». Но предпочитал – правдиво. И именно по этой причине попал у властей в опалу.

При этом, как человек поживший, Медведкин понимал, какую, по мнению ГПУ, войну должны были снимать его ребята. Более того, на первом, почти апокалиптическом ее этапе мирился и с умолчаниями, и с приукрашиванием, и даже с инсценировкой – если она, конечно, не выходила за рамки. Все-таки экран должен был поднимать боевой дух, а не убивать его.

Однако все поменялось на второй год войны, когда скрывать от советских людей подлинную, страшную цену противостояния стало не только глупо, но и чревато. Иначе трудно было выстоять.

Поэтому Медведкин в ноябре 1942 года с энтузиазмом встретил директиву Главкинохроники о запрещении инсценировок. И срочно объявил о призыве на фронтовую операторскую службу сержантов-разведчиков.

На первый взгляд решение Медведкина выглядело парадоксальным. Уж кто-кто, а он-то понимал, что война ловко прячет на кинопленке свои ужасные секреты. Это ведь только новички, забравшись в самое пекло и чудом уцелев, сокрушались потом при просмотре: «Ну, как же так! Я же был в первой цепи. Страшный грохот. Кругом все рвалось. Рядом солдаты падали. Где все это?» А опытное меньшинство и в первую голову сам Медведкин знали, что пуль на пленке, как и в жизни, не видно. Что при отсутствии фонограммы кадр с разрывом снаряда обескураживающе нем. И что поймать в объектив именно то место, где он разорвется, – удивительное, редкое везение

Однако это везение, по мнению Медведкина, и уравнивало профессиональных кинооператоров с бывшими разведчиками, наспех обученными ремеслу. Более того: он видел плюс в том, что эти боевые ребята никогда не работали в киножурналах, восславлявших индустриальную мощь, не занимались выстраиванием пропагандистских кадров, не думали, что пойдет на экране, а что – зарубит цензура. Это внушало Медведкину надежду, что сержанты отразят войну с той правдивостью, на которую способны только те, кто сам сражался на передовой.

Александр Медведкин, руководивший киногруппой Белорусского фронта
РИА «НОВОСТИ»

Окончательный ответ, однако, могла дать лишь съемка.
Восемь минут настоящей войны

Первое впечатление от увиденного обескураживало. Все, что сержанты отсняли, во-первых, уложилось в какие-то 8 минут, а во-вторых, на 90 процентов оказалось браком.

Но то, что можно было разглядеть, захватывало и не отпускало. Чем? Попытаюсь объяснить, опираясь на личные ощущения. На одной из «срезок» плененный немецкий солдат пугается камеры, принимая ее за нацеленный на него автомат. На другой – пожилой, заросший недельной щетиной красноармеец, наоборот, просто заворожен встречей с неизвестным ему аппаратом. На третьей – перепаханная, замусоренная полоса вдоль передовой траншеи. По ней, шарахаясь от близких разрывов, мечется попавшая под обстрел собачонка – видимо, из тех «осиротевших», что частенько прибивались к нашим подразделениям. При многократном просмотре на «стоп-кадре» удалось разглядеть выражение ее глаз. В них был даже не испуг, а какое-то жуткое изумление: что же это вы делаете, люди?

Вообще в отснятых спонтанно фрагментах представала какая-то иная, похоже, совершенно обойденная профессиональной камерой война. Официальная съемка скрадывала асимметричность боевого столкновения, спрямляла запутанность военной реальности, приближая ее к запланированному в Генштабе. А у «киносержантов» случайный, неподготовленный кадр захватывал то, что видел простой солдат из первого эшелона атаки: хаос, сумятицу, ближнюю цель, кровь, пот, слезы, раны, гибель – словом, всю страшную, черную сторону войны. И, как сказал один из профессионалов, «потрясал дыханием, сбивчивым, как на бегу».

Понимаю, что это субъективно. Но сержантская съемка натолкнула меня на мысль, что, может быть, более существенным на передовой часто оказывалось совсем не то, что сознательно выцеливала кинохроника, а то, что она случайно захватывала врасплох. Конечно, воздушный бой, отснятый оператором из самолета, участвующего в схватке, или каким-то фантастическим образом пойманный момент, когда в результате прямого попадания снаряд сбивает у танка башню, производят впечатление на зрителя. Но лично мне о войне в первом эшелоне больше сказал вздрогнувший всем телом плененный немецкий солдат, вдруг обнаруживший себя на мушке «киноавтомата». Или мечущаяся под обстрелом полковая собачонка.

Захотелось побольше узнать о киносержантах. Но в архивных завалах удалось ухватить лишь некоторые имена. Например, в телеграмме Медведкина в Кинокомитет о потерях в личном составе его киногруппы во время апрельских боев 1945-го за Кенигсберг он докладывает:

«Седьмого при съемке Кенигсберга погиб исполняющий обязанности командира первой команды сержантов Владимир Крылов. Ранены сержанты Куликов, Гутников, Попов. Восьмого тяжело ранен Анатолий Крылов. Девятого ранен шофер второй команды Онуприенко. Съемки ведем сложной обстановке…»

Отснятый в Данциге сюжет я все-таки нашел. Он оказался в том самом польском фильме «Освобождение Гданьска», который догнал меня в Варшаве и потом десять лет лежал в личном архиве неотсмотренным. Телесюжет о сержантах заставил достать кассету и запустить «видак». На экране монитора все промелькнуло в течение каких-то 5–6 секунд. Затянутая пороховой гарью площадь. Шпиль Марьяцкого костела в дымной перспективе. Отдающий команду лейтенант. Орудийный расчет, споро укрощающий свою подскакивающую в момент выстрела пушчонку.

Отец в кадр не попал. Но я тому фронтовому кинооператору все равно страшно благодарен.

За то, что под пулями он честно делал свою нелегкую боевую работу. За то, что оставил нам, потомкам, правду о том, как жило и сражалось на войне его поколение.

И, конечно же, за отца. Пусть так и не попавшего в кадр. Но навсегда для меня оставшегося где-то буквально на самой его границе.

Еще молодого. Еще не раненого. Еще живого.


Авторы:  Сергей МАКЕЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку