НОВОСТИ
Начали «хамить пациентам». Визит антиваксеров в больницу превратился в балаган (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Хозяйка Минздрава

Автор: Елена СВЕТЛОВА
01.07.2003

 
Елена СВЕТЛОВА, Обозреватель «Совершенно секретно»
Фото из личного архива Татьяны КОВРИГИНОЙ

 

Когда речь заходит о женщинах в советском правительстве, вспоминают Крупскую, Коллонтай и Фурцеву. На посту министра здравоохранения СССР Мария КОВРИГИНА сделала для страны не меньше. Только за отмену сталинского указа 1936 года о запрете абортов, миллионы советских женщин поставили бы ей памятник при жизни.

Девочка из сибирского села, седьмой ребенок в крестьянской семье, сделала головокружительную карьеру. Свою первую правительственную должность она заняла в 32 года. Когда Мария Ковригина руководила на Урале развертыванием сети госпиталей, ей неожиданно предложили пост заместителя наркома здравоохранения СССР по вопросам материнства и детства. Назначение поддержала заместитель председателя Совнаркома Розалия Землячка: «Ну, Ковригина, перебирайся в Москву!» «Не хочу, не пойду и не буду!» – сильно окая, ответила Мария Дмитриевна, но в то время отказы не принимались. Шел 42-й год.

 

В декабре 1950-го она уже возглавляла Минздрав РСФСР, в 1952-м стала первым замом союзного министра, а в начале 1954-го, опять-таки неожиданно для себя, получила пост министра здравоохранения страны.

Заказчик Сталин

 

...Дверь квартиры некогда помпезного дома на Тверской открыла миниатюрная женщина с короткой стрижкой и мечтательными глазами. Художник Татьяна Ковригина совсем не похожа на свою маму-министра – высокую, статную сибирячку, которой бельгийская королева Елизавета едва доставала до плеча.

– Когда мама приехала в Москву из Челябинска, ее поселили в гостинице «Москва», – рассказывает Татьяна Дмитриевна. – Дома она бывала редко, особенно в войну. У нее в кабинете в Рахмановском переулке стояла раскладушка, где часто приходилось ночевать. При Сталине принято было работать по ночам. Почти ежедневно по «вертушке» звонила Землячка: «Ковригина, опять у вас дети в Москве не получают молоко?!» Никакие объяснения и ссылки в расчет не принимались. Ответ всегда был одинаковым: «За выполнение постановления с вас буду спрашивать».

Бессменной помощницей Марии Дмитриевны была ее родственница Мария Алексеевна Дедюхина. Две Марии, они называли друг друга Малками. Через полгода Ковригиной дали комнатку в Доме правительства, том самом Доме на набережной, уплотнив семью Сергея Яковлевича Аллилуева, тестя Сталина. Было такое слово «уплотнение».

– Они жили широко, безбедно и весело: наряды, няньки, поварихи, – вспоминает свое знакомство с родственниками вождя Татьяна Дмитриевна. – Часто были гости, приходил Вася Сталин. Все кончилось, когда посадили Леонида – старшего сына Анны Сергеевны Аллилуевой. Она звонила своим знакомым и просила деньги. Телефон висел в коридоре, все было слышно. Мама, узнав о беде соседей, передала через Марию Алексеевну деньги, и Аллилуева, потрясенная, разрыдалась.

Семья члена правительства Ковригиной жила довольно скромно. В сорок четвертом в доме появилась вторая дочь – родная племянница Светлана. Брат Марии Дмитриевны Иван погиб в первый день войны на границе. Его семья затерялась в Литве. Жена умерла от брюшного тифа в сорок третьем, а дочку приютили чужие люди. По просьбе Ковригиной ее отыскали и привезли в Москву. Вши ползали даже по бровям ребенка. Понадобился целый год, чтобы Светлана пришла в себя и научилась улыбаться.

Вскоре Ковригиным дали отдельную квартиру на Калужской улице. Жилплощадь была служебной, с казенной мебелью, к которой были прикручены бирки с инвентарными номерами. Мария Дмитриевна всегда понимала, что в любой момент может лишиться как должности, так и этой квартиры, поэтому мечтала о так называемом «жактовском» жилье, независимом от места службы.

– Привилегии? – Мой вопрос ставит Татьяну Дмитриевну в тупик. – В Доме на набережной имелась прекрасная столовая, и обеды можно было получать сухим пайком. Мама пользовалась служебной «эмкой», а после войны ее возил «ЗИС-101». В воскресенье она никогда машину не заказывала. В этот день мы иногда ходили пешком в Елисеевский магазин. Мама, широкая натура, если покупала сыр, так целый оковалок, сумки едва доносили до дома. «Зачем так много, Малка!» – возмущалась Мария Алексеевна. «Сейчас сядем и все съедим! Семья-то большая», – смеялась мама. Порой за стол садились одиннадцать едоков. Иногда все дружно стряпали сибирские пельмени, маленькие, из тончайшего теста, с сочной начинкой. Ставили на стол дымящуюся гору и обязательно уксус. Мама могла за один присест съесть сто с лишним штук

О работе Мария Дмитриевна дома не рассказывала. Она была по природе молчаливой, да и время не располагало к откровениям. Даже ее дневники больше похожи на деловые ежедневники: ничего личного. И, конечно, ни слова о репрессиях, о «деле врачей», которое стало приговором для многих ее коллег. Защитить этих людей было не в ее власти. Но если Ковригина могла на что-то повлиять, она шла напролом. Поэтому к ней часто обращались, как к последней инстанции.

В конце сороковых годов в Институте биохимии Академии медицинских наук СССР внедряли новый метод исследований с помощью меченых атомов. Необходимый прибор брались изготовить только в Вакуумном институте, но работа оценивалась в 120 тысяч рублей, что значительно превышало лимит финансирования. Тогда директор Василий Орехович обратился за помощью к Ковригиной, но и министерские возможности дальше ста тысяч не простирались. И бесстрашная Мария Дмитриевна решилась поговорить о проблеме ученых с самим Сталиным. «А я могу финансировать работу стоимостью более ста тысяч рублей?» – спросил вождь. «Вы, товарищ Сталин, конечно, можете», – ответила Ковригина. И в графе «заказчик» черным по белому обозначилось: И.В. Сталин.

Клизма против инсульта

 

Когда скупая информация о болезни Сталина попала в газеты, всколыхнулась вся страна. В партийные органы, в Минздрав полетели письма и телеграммы с рецептами лечения вождя. Свою лепту жаждали внести не только врачи, но и далекие от медицины люди. Мария Ковригина сохранила часть почты в своем архиве. Клизмы, как средство от гипертонии, надолго врезались в ее память.

Мария Ковригина со своим шофером Лидой у здания Наркомздрава в Рахмановском переулке (1944 год)

В письмах отразилась вся палитра народных средств по лечению инсульта: от «горячих, поминутно сменяемых припарок в виде кусков хлопчатки, намачиваемых в горячей воде» до «приложения пиявок к голове» и «глубоких клизм из разведенной в воде лимонной кислоты с сахаром». В числе добрых советов фигурируют медовые ванны из десяти килограммов меда, сырые яйца, сок из стеблей петрушки и сырого картофеля, вытяжки из эвкалипта, малиновое варенье, голодная диета.

Помимо этих невинных рекомендаций, для спасения «отца всех народов» предлагались и довольно экзотические средства типа отвара из умерших пчел. Домохозяйка Яковлева советовала попробовать целебный, по ее мнению, «настой из лягушек и лягушачьих гнезд». А некий Филипп Малушкин не поленился лично доставить капли на основе ландыша, корней мухомора и лаврового листа. Для подтверждения безвредности своего эликсира он даже выпил прилюдно глоток из бутылки.

Студенты физико-технического института Волынский и Зуев подошли к проблеме по-научному. Они изобрели радикальный способ спасения вождя: «Для понижения кровяного давления соединить артерию с веной при помощи трубки, через которую кровь будет поступать из одной половины сердца в другую. Если не получится, то надо испробовать насос, который высасывал бы кровь из артерии и гнал ее в вену».

Многие люди готовы были положить на алтарь спасения товарища Сталина собственную жизнь. А от желающих отдать кровь для переливания, можно сказать, отбоя не было. Например, младший научный сотрудник Института физической химии, член КПСС Валентин Герасимов, будучи «человеком молодым и здоровым», предложил товарищу Сталину не только кровь, но и себя «в качестве объекта для модели патологического состояния» вождя. Машинистка Ирина Шмуглякова, оправившись от кровоизлияния в мозг и успешно вернувшаяся к работе, тоже рвалась в доноры: «Считаю, что кровь человека, перенесшего инсульт и выздоровевшего от него, должна иметь какие-то иммуно-биологические свойства»

Нашлось немало желающих обеспечить личный уход за вождем. А жильцы дома № 18 по улице Арбат, беспокоясь о здоровье главы государства, прислали коллективную телеграмму с просьбой, чтобы «среди врачей, наблюдающих сейчас за здоровьем товарища Сталина, была и врач Лидия Тимашук, которая доказала свою преданность народу и советскому государству».

В Минздраве с трогательными письмами обращались серьезно: все рецепты аккуратно переписывались и отправлялись Маленкову в ЦК. Так было принято. Мелочей просто не существовало. Некоторые рекомендации рассматривались Ученым медицинским советом Минздрава. В отваре из петрушки специалисты не увидели криминала и признали, что этот метод лечения применять можно, а вытяжку из эвкалипта дружно забраковали. Правда, эксперимент по соединению вены с артерией провести не рискнули.

Абортмахеры и другие

 

Когда Хрущев предложил Ковригиной министерский портфель, он не ожидал, что главное кресло Минздрава займет человек, готовый резать правду-матку на всех уровнях. Каждое выступление она привыкла строить на огромном фактическом материале. Доклады писала всегда сама, как правило, дома и только по ночам. После бессонной ночи выходила на трибуну и упрямо добивалась цели. Во многом благодаря усилиям Марии Ковригиной еще в июле сорок четвертого был подготовлен указ о помощи беременным женщинам, многодетным и одиноким матерям. Отпуск по беременности и родам увеличили с 63 до 77 календарных дней. Для женщин, вынужденных уже через пару недель после рождения ребенка выходить на работу, это было огромным завоеванием. Но оставалась другая больная проблема.

Если до 1930 года в СССР еще публиковалась статистика об абортах, то потом тема стала закрытой. Тенденция вырисовывалась мрачная: женщины первой в мире страны социализма не хотели иметь детей. Когда медицинский аборт сделали платным (в Ленинграде в 1931 году искусственное прерывание беременности в больнице стоило 18–20 рублей при средней зарплате 80–100 рублей), количество нелегальных операций возросло многократно. От нежелательной беременности избавлялись варварскими методами: при помощи спиц, крючков, катетеров, гусиных перьев, мелких березовых чурок. В милицейских сводках начали фигурировать факты насильственной смерти младенцев. Детей душили подушками, выбрасывали на помойку, топили в уборных. Медики понимали, что женщины решались на преступление прежде всего по причинам материального характера, тем не менее 27 мая 1936 года было принято постановление о запрете абортов. Как всегда, правительство пошло «навстречу многочисленным заявлениям трудящихся женщин».

Но матерей не стало больше. Если раньше на один аборт приходились трое родов, то после запрета – лишь двое. С 1952 по 1954 год только в Москве от внебольничного прерывания беременности умерли около 400 женщин. В архиве Марии Ковригиной хранятся потрясающие человеческие свидетельства. Некоторые женщины, отчаявшись получить разрешение, обращались непосредственно в Минздрав или прямо к Председателю Президиума Верховного Совета СССР Ворошилову.

Вот строки из письма многодетной матери Н.Воиновой: «...Родить пятого ребенка я не могу и не допущу этого, хотя бы мне пришлось рисковать жизнью. Комиссия мне отказала. Выход один: делать самой себе аборт. Уголовный кодекс меня за это преследовать не будет. Боюсь, что и некого будет преследовать».

«...Срок беременности – три месяца, а младшему ребенку еще только пять месяцев. У меня четверо детей дошкольного возраста. Я устала, мне нужно немного отдохнуть, ведь я не машина – выпускать детей в год по два раза. Разрешите сделать медицинский аборт!» – умоляла Анна Конышева.

При женских консультациях действовали абортные комиссии, на которых решались судьбы несчастных женщин. Мало того, на производствах предлагалось создать активы, чтобы выявлять ранние сроки беременности. Правда, до этого абсурда дело все-таки не дошло. Но на комиссиях разыгрывались подлинные драмы. Прервать беременность разрешалось только по медицинским показаниям. Бытовые условия, личные мотивы, как бы тяжелы и неразрешимы они ни были, в расчет не принимались. Но не все врачи толкали женщин к «абортмахерам», как именовались в то время производители подпольных операций.

«Сидим, выдумываем, какой диагноз поставить, подсказываем: «Может быть, у вас одышка или сердце больное? И пишем фиктивные диагнозы, – признавалась на совещании в Минздраве А.И. Дмитриева, председатель Центральной абортной комиссии Москвы. – Мы отказали в 1954 году всего восьми процентам женщин, а из них все равно 38,9 процента прервали беременность».

у родного дома в Катайске, 1969 год

Врачи-гинекологи, сталкивающиеся в ежедневной практике с результатами криминальных операций, били тревогу. Доктор Катанова, ведущая отделение тяжелых больных в гинекологической больнице № 6, даже написала письмо в правительство: «...Коек не хватает, приходится класть лихорадящих больных на пол. Ни пенициллин, ни стрептомицин не помогают. Наибольший процент смертности в первые трое суток. Очень тяжело, когда знаешь, что спасти женщину нельзя, а у нее остаются сиротами дети двух-трех лет, которых мы приводим к ее постели проститься».

«Хотя рождение детей и является общественной функцией женщины, но все-таки это и ее личное дело. Нельзя превращать женщину в существо, которое должно рожать и рожать!» – рассудила Мария Ковригина. Материалы совещания в Минздраве легли в основу указа Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене запрещения абортов». С этого момента были разрешены «аборты по просьбе», которые имели право производить только лица со специальным медицинским образованием, при сроке беременности до 12 недель и только в условиях больницы. Нарушение одного из этих условий влекло наказание до 8 лет исправительных работ.

Стразы от принцессы

 

В середине пятидесятых Мария Дмитриевна покусилась на святая святых: в рамках кампании по сокращению излишних расходов она сумела провести решение о ликвидации управления спецсанаториев Минздрава, а заодно предложила урезать расходы знаменитого Четвертого управления Министерства здравоохранения. В своей записке, адресованной ЦК КПСС, министр Ковригина прямо указывала, что если в общих больницах Москвы на питание отпускается 8 рублей 6 копеек, то в санатории «Барвиха» – 46 рублей 70 копеек, а в номенклатурной больнице – 41 рубль 80 копеек, и предложила сократить штат и расходы правительственных учреждений. Попутно Ковригина нанесла удар по министерствам и ведомствам, имевшим в штате крупные здравпункты «как на промышленном предприятии с особо вредными условиями труда». Эти инициативы не могли понравиться высокопоставленным коммунистам. И в начале шестидесятых прежний порядок медицинского обслуживания высокопоставленного контингента был восстановлен.

Она шла в лобовую атаку, словно чувствуя, что не слишком задержится в кресле министра. В 1957 году выступила на сессии Верховного Совета СССР с докладом об истинном положении дел с туберкулезом, после чего ее персональное дело рассматривали на секретариате ЦК. Больным активной формой было разрешено длительное (от шести до двенадцати месяцев) лечение в стационарных условиях, а в амбулаторных – вместо четырех до десяти месяцев. Противотуберкулезные препараты стали давать бесплатно. В то же время министру здравоохранения указали на неправильный, демагогический характер выступления в ЦК, которое дало пищу для злопыхательских нападок буржуазной печати. Мария Ковригина обратилась в ТАСС. В архиве нашлась одна-единственная «злопыхательская заметка». Тем не менее министру закрыли доступ к статистике. За разрешением получить, к примеру, данные о детской смертности в СССР ей пришлось обращаться к Суслову.

Действительно, в это время наблюдалось резкое увеличение смертности населения, особенно детской, в горных районах Кавказа. В некоторых регионах ее прирост доходил до 27 процентов. Среди причин лидировали сердечно-сосудистые заболевания и онкология. Мария Ковригина поняла: виновата радиация. Как раз в период с 1949 по 1958 год на военных полигонах производились массовые взрывы ядерных зарядов. Их смертельное эхо разлеталось далеко. Как убивает радиация, Ковригина знала слишком хорошо: на ее глазах мучительно умирал от лучевой болезни атомный министр Малышев.

Мария Дмитриевна организовала научную экспедицию с целью проверки воздуха, почвы и продуктов питания на радиоактивность и летом 1958 года ознакомила с сообщением членов секретариата ЦК: обнаружилось загрязнение атмосферы стронцием. В то время предельно допустимые концентрации были значительно ниже, чем сегодня, и, на взгляд министра, стронций «явной опасности не представлял», но доклад сыграл свою роль. Брежнев, курировавший тогдашний ВПК, на своем кавказском отдыхе поставил точку и перебазировался в Крым. А Марию Ковригину в начале 1959-го от занимаемой должности освободили.

– Хрущев сказал, что Ковригина – слабый коммунист, – рассказывает Татьяна Дмитриевна. – «Раз так, я отказываюсь от работы!» – отрезала мама. «Мы еще вернемся к этому вопросу», – пообещал Хрущев, но экологические диссиденты в правительстве были не нужны. Мама часто распекала министров за слив производственных отходов в реки. Она ощущала личную ответственность за все происходящее. В Минздраве Ковригину за глаза называли Хозяйкой. После разноса из ее кабинета мужчины выходили с мокрой спиной

После отставки ее сразу лишили правительственной дачи в Горках-Х. Дача действительно была роскошная: двухэтажная, с бильярдной, солярием, кинозалом и обслуживающим персоналом. По соседству жили Булганин, Маленков, чуть дальше – Хрущев. Таня Ковригина часто видела, как они животом вперед, непременно в шляпах, спускались по красивейшей дороге к реке и катались на лодочке.

– Своей дачи у нас никогда не было, – говорит Татьяна Дмитриевна. – Мама была очень скромным человеком. Помню, после войны мы поехали отдыхать в Сочи. Маме, как члену правительства, полагался номер «люкс», но на него претендовал какой-то генерал. На администратора было жалко смотреть, но мама его успокоила: «Нам все равно, где жить». Выйдя на пенсию, она отдыхала в санатории «Подмосковье», а в последние годы вообще отказывалась от путевок: «Что мне там делать с богатеями?» У нее никогда не было дорогих, вычурных туалетов. Носила обычно темные костюмы строгого покроя, которые шились в закрытом ателье на Солянке. Из украшений признавала только брошки. С одной из них, подарком иранской принцессы Ашраф Пехлеви, произошла странная история. Однажды мама захотела оценить драгоценность в ювелирном магазине. Там взглянули на усыпанную каменьями брошь, закрыли коробочку: «Идите». Тогда она отнесла подарок принцессы в Музей восточных культур. Через пару недель брошь вернули испорченной: один камешек был сколот. А заключение экспертизы вообще повергло нас в шок: стразы. Чтобы иранская принцесса подарила министру брошь со стразами – такое и вообразить невозможно!

С апреля 1959-го до ухода на пенсию в 1986 году Мария Ковригина возглавляла Центральный институт усовершенствования врачей МЗ СССР. Когда ее не стало, родные обратились к руководству института с просьбой похоронить Марию Дмитриевну на Ваганьковском кладбище. «Это мы не потянем», – вздохнул ректор.

Редакция благодарит Музей истории Московской медицинской академии имени И.М. Сеченова и Центральный архив документальных коллекций Москвы (ЦАДКМ) за помощь в подготовке этого материала.

 


Авторы:  Елена СВЕТЛОВА

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку