НОВОСТИ
Бывшего схиигумена Сергия посадили в колонию на три с половиной года
sovsekretnoru

Как это делает Васильев

Автор: Владимир АБАРИНОВ
01.07.2001

 
Беседовал Дмитрий ЩЕГЛОВ
Фото из личного архива Юрия ВАСИЛЬЕВА

С Анатолием Папановым в спектакле «Бег»

...Отчего-то новосибирцы не могут прижиться в Москве. Болтнев, Солоницын, Жданько, Переладова – все ушли в возрасте далеком от старости.

Юрий Васильев – счастливое исключение. Народный артист России (один из самых молодых в драматическом театре), лауреат всевозможных конкурсов, любимец режиссеров и публики. При том что судьба тоже пробовала на нем самые каверзные свои сюжеты.

– Почему судьба испытывает новосибирцев?

– Не знаю, я много думал об этом. Не приживаются они, не умеют «устраиваться». Наша новосибирская девочка – Света Переладова – стала одной из ведущих актрис Вахтанговского театра. И недавно умерла в коммуналке. Ее нашли через несколько дней после смерти...

У нас был очень сильный курс. Всех расхватали по театрам. Женя Симонова, Леня Ярмольник, Стас Жданько. И показывались мы курсом. Стаса взяли в Вахтанговский, а меня нет. Евгений Рубенович Симонов вызвал меня и сказал: «Юра, вы вахтанговец, это несомненно, но у меня в театре смена поколений, могу дать работу только через пять-шесть лет. Сейчас ничего не обещаю». Я ему был очень благодарен за эту честность. Может быть, и хорошо, что я не попал в Вахтанговский. А поначалу очень переживал. Помню один вечер, когда ко мне зашел Стас, я ему очень хорошо говорил о Сатире – работы интересной действительно у меня сразу появилось много. А его положение в Вахтанговском было не из лучших. Он в основном снимался. В тот вечер Стас ждал Валю Малявину, рассказывал мне о дикой любви к ней. Она действительно зашла за ним через несколько часов. Через день Стаса не стало. До сих пор неизвестно, что там произошло.

Так что с земляками моими действительно происходит в Москве что-то неладное. Со мной по-другому (стучит по дереву), может быть, потому, что я более подготовлен к московским хитросплетениям.

– Кто ваши родители?

– Мама у меня окончила во время войны Новосибирское театральное училище. Вообще, как ни странно, Новосибирску очень «помогла» война. Туда были эвакуированы заводы, предприятия, Третьяковская галерея, театры – в частности, ленинградский Пушкинский театр, с Николаем Симоновым. Мама рассказывала, как Симонов величественно ходил по городу.

Мама была одной из самых красивых женщин Новосибирска. Но с четырнадцати лет у нее была белоснежная прядь, седая, после того как ее сестра с годовалой дочкой разбились на самолете. Это детективная история. Муж сестры был конструктором военных самолетов. Его вызвали в командировку, в Москву, и они поехали вместе. А когда возвращались, уже на трапе, при посадке, ему приказали вернуться. Жена и дочка полетели и разбились. И вот маму повели опознавать трупы. Из морга она вышла с седой прядью.

А папа был художником. Учился в Москве, занимался в студии при МХАТе, у Прудкина, и решал вопрос, кем он будет – художником или актером. Когда он вернулся в Новосибирск, началась война. Первую медаль и первую контузию получил под Ленинградом. Его определили в отдел особой важности. Он был картографом. Сидел с Рокоссовским, при нем два автоматчика – в плен он попасть не имел права: его должны были либо пристрелить свои, либо защищать до последнего. Я про него написал реферат в школе. Тогда ведь можно было писать только про Гастелло или Матросова. А я про отца. У него были медали за взятие Кенигсберга, орден Красной Звезды за то, что вынес командира. Когда отец пришел с войны, он отбил мать у всех ухажеров, и они расписались. Мы были очень близки с ним, даже всегда знали, о чем мы молчим...

– Никогда не было между вами «поколенческих» споров?

– Были, и еще какие! Отец ведь был коммунистом, правда, от партии никогда не имел ничего, кроме неприятностей

А на мне не могли не сказаться демократические идеи, точнее, демократическая схоластика. В девяносто третьем те, кто громил Останкино, нам орали: «Следующие вы». Стреляли по окнам гримерок. Мы тогда гримировались в коридорах. Играли без антракта, в зале от силы человек сто. И я написал отцу письмо: и это твои коммунисты?! Он страшно переживал из-за наших размолвок на этой почве. А потом я увидел, что он во многом прав. Жизнь изменилась, отношение к жизни. В 75-летие отца я извинился перед ним. Хорошо, что успел...

У меня благодаря отцу, маме столько счастливых воспоминаний... На моих глазах, например, возникал новосибирский Академгородок.

...Городок этот в то время был совершенно открытой зоной. В том смысле, что двери в нем никогда не запирались: кого бояться, все свои. В квартире – никакой лишней мебели. Когда рождались дети, их выносили на балконы – закалять. Потом эти дети вместе росли, дружили десятилетиями, справляли праздники. Соседом за столом мог оказаться нобелевский лауреат. В квартире академика Лаврентьева играли в футбол, пока родители смотрели американские фильмы в клубе «Юность». Магнитофон «Нота» с полузапретными Высоцким, Окуджавой и совершенно запретным Галичем. Новый год встречали в лесу. Занимались альпинизмом, лыжами, хоккеем. А Юра еще и рисованием, пением, игрой на аккордеоне и скрипке в консерватории. Ходил с подушечкой, бабочкой, отец привез ему из Москвы восьмушку. Когда появились вокально-инструментальные ансамбли, пел в одном из них. Был комсомольским лидером. В восьмом классе начал заниматься в студии ТЮЗа. Однажды ему попалась книга о Жераре Филипе. Возможно, это и решило судьбу. Поступать решил только в Щукинское училище. Приехал в белом костюме, в шляпе с портретом Жерара Филипа.

1972 год, жара, вся Москва в дыму от торфяных пожаров. В училище конкурс 277 человек на место – это был пик популярности театральных вузов. Прямо с самолета на конкурс. И сразу прошел на третий тур. А к вечеру от перенапряжения поднялась температура под сорок. Через два дня почти в бреду, ничего не видя и не слыша, добрался до «Щуки». Пекло, толкотня, огромная очередь. В комиссии: Захава, Этуш, Ставская, Катин-Ярцев. Читал в половине первого ночи. Как и что – не помнил. Потом сказали, что за него два раза переголосовывали. Взяли на курс к Катину-Ярцеву.

– Я одержимо учился. Не пил, не загуливал – только дело, только профессия. Сейчас это может показаться наивным, но вот представьте: перед экзаменами всегда старался прикоснуться к колоннам Вахтанговского театра. В трудные минуты смотрел «Турандот» – я видел все составы этого спектакля, раз пятьдесят точно смотрел. Застал еще Гриценко, Плотникова.

– А с чем показывались в театры?

– У нас был дипломный спектакль – «Три мушкетера». Я, естественно, мечтал о д’Артаньяне. А мне дали Бэкингема. Переживал страшно. А получилось так, что с моим Бэкингемом меня брали чуть ли не во все театры. Маяковка, Малая Бронная, Таганка, Станиславского и т.д. Я решил идти в Сатиру. Мне сказали, что я очень понравился Плучеку. И получилось так, что в первый же год я сыграл шесть ролей. Потом мне дали роль Дамиса у великого французского режиссера Антуана Витеза. Затем был Голубков в «Беге». Хорошо пошло. К тому же это был период, когда у Андрея Александровича Миронова был конфликт с Плучеком, и я был, что называется, на подхвате. Сейчас думаю: был бы Миронов другим человеком, задавил бы меня в секунду.

– Каким он был?

– Он мог быть абсолютно разным. В общении с Мироновым всегда была дистанция. Он допускал только тех, кто был ему интересен.

– Никогда не смущало, не возмущало, что вас называли его двойником?

– Действительно, мне иногда говорят, что моментами я физически бываю невероятно похож на Миронова. Но я же его не копирую, просто близок к нему – надеюсь, что близок, – по внутреннему ощущению театра. У нас с ним были интересные совпадения... Откуда, например, я знал в своем Новосибирске, что буду так же любить Синатру, как и он?! Или то, что его в свое время тоже не взяли в Вахтанговский театр. Мне тоже, как ему, очень рано дали «заслуженного». Общим было отношение к деньгам. Он их никогда не считал, тратил легко, красиво, особенно на гастролях. Любил ощутить свободу за границей. И меня за это любил. У Миронова был ко мне интерес. Он видел, что я работяга. Мы пили с ним на брудершафт, но на «ты» я так и не смог перейти. И он со мной на «вы». Однажды написал моей маме: «От поклонника вашего сына». Есть слова, которые потом ценишь выше любых званий. У меня хранится программка спектакля «Тени» с надписью Андрея Александровича: «Юра, восхищаюсь вашей работоспособностью, увлеченностью. Ваш Андрей Миронов».

В спектакле «Виктор, или Дети у власти»

– Это правда, что у Миронова были проблемы с музыкальным слухом? В это трудно поверить.

– Он поздно запел, со слухом действительно были проблемы, он попадал между тональностями. То, что видел зритель, – это все работа, бешеная работа. Помню, он без конца репетировал степ. Кроме того, Андрей Александрович был физически зажат, мог случайно ударить, сильно задеть на сцене. И всегда с этим боролся. Потом... у него была тяжелая болезнь... После спектакля все рубашки были в крови. Он играл, каждый раз превозмогая жуткую боль. Дело в том, что у него был комплекс ПОЛНОЦЕННОСТИ. Он считал, что должен все уметь, все мочь. Комплекс успеха. Всерьез боялся, что его запомнят только по «Бриллиантовой руке». Для него страшной трагедией было то, что почти не заметили «Фантазии Фарятьева», где он играл предельно драматично.

В «Трехгрошовой опере» Миронов и Васильев были партнерами. Причем партнерство это довольно необычно выстроилось. Андрей Александрович играл Меки-ножа, Васильеву дали крохотную роль бандита Джимми. Когда-то новосибирский паренек Юра, не знавший нравов московской богемы, был шокирован, узнав о существовании геев. Долгое время слово «голубой» было для него не вполне понятной, но отчего-то распространенной кличкой некоторых мужчин. Так вот, получив роль, он сказал, что сыграет голубого. Это сейчас ко всему привыкли, а тогда из-за подобной «трактовки» могли закрыть спектакль. Сказал, сыграет, и сыграл. Осваивал, так сказать, психофизическое состояние, пластику, приходил в театр задолго до начала спектакля – ему делали завивку, грим, полный женский макияж.

Рассказывали, что на одной из репетиций Плучек крикнул: «Мне нужен здесь оргазм педераста». Васильев привык задачу выполнять. Что-то сымпровизировал, выдал. Тишина. Плучек сказал: «Да... ты это сделал... Но ведь нас же закроют!..»

Роль Джимми – всего четыре фразы. На «Трехгрошовую оперу» ходили не только из-за Миронова. Ходили посмотреть, как ЭТО делает Васильев.

– Ваше впечатление от книги Егоровой об Андрее.

– Я проработал с Мироновым одиннадцать лет и не видел этой сумасшедшей любви, о которой она пишет. Я присутствовал при начале многих его романов и знал, что он любил многих женщин. Я это видел и знаю. Но там, в книге, есть еще один момент – удар в спину. Что ж она не говорила все это в лицо? Есть некая игра на Миронове... будто только она и заботится о его памяти... Будто бы ей дали наказ – отомстить Театру Сатиры. Бог ей судья. Мне ее жаль. Но литературно – там есть превосходные, талантливые куски.

– Когда ушли из жизни Папанов и Миронов, закончился театр Плучека. Вы, конечно, помните те жуткие дни в восемьдесят шестом. Что происходило тогда на гастролях?

– Это было в Риге. В день гастролей смотрю: все ходят с каменными лицами. Что такое? Говорят, замена спектакля, не приехал Папанов. Все подумали, что он «развязал». Потом узнали, что московская квартира Папанова снята с сигнализации. Значит, что-то серьезное. Потом сообщили, что когда вскрыли дверь квартиры, Анатолий Дмитриевич лежал в ванной... Остановилось сердце. В квартире больше никого не оказалось.

На девятый день прихожу играть. Все заплаканные, отворачивают лица. Как, ты не знаешь? Вчера Андрея увезли с «Фигаро» в безнадежном состоянии. Помню предельное ощущение нереальности, кошмара. Сидели у Кати Градовой, почти ничего и не говорили. Получилось так, что вся семья Миронова оказалась в то лето в Юрмале. И вдруг звонок. Сказали, что приехал известный нейрохирург, будет операция. Появилась надежда. Потом я ушел к себе, лег спать. Приснилось, что мы играем «Трехгрошовую оперу» и Андрей Александрович снимает шляпу и помахивает ею. Звонок прерывает сон. Беру трубку: «Андрея отключили от аппарата. Аневризма аорты». Еще говорили, что когда он упал за три минуты до конца монолога, то прошептал: «Голова...» И кто-то сдуру сунул ему нитроглицерин. Он договаривал последние слова монолога.

А утром нам играть комедию. Вера Кузьминична Васильева, Зина Матросова, Зиновий Высоковский и я. Все ревут. Я их в антракте собираю и говорю, что нам бы Андрей Александрович не простил. Давайте как можем доиграем, в финале остановим аплодисменты, и Вера Кузьминична скажет зрителям о смерти Андрея Александровича. Так и сделали. А по Риге, видимо, уже пошел слух, что Миронов упал на «Фигаро». Помню это ощущение: зритель смотрит на нас, как на зверинец: что будет?

На следующий день Миронова повезли в Москву. Милиция салютовала по дороге.

С Андреем Мироновым в спектакле «Бремя решения»

Он мне говорил несколько раз уже в Риге: «Ну что, преемник, будете выносить меня ногами вперед...»

– А почему не остановили гастроли?

– Я этого не мог понять. Говорили, так распорядился ЦК. А как это? Сколько вылетело спектаклей, и каких! Для меня это был конец театра. На похоронах я в обморок упал. Меня Галя, жена, как-то утащила. Плохо помню. Такие похороны были только у Шукшина и Высоцкого.

Потом я играл подряд двенадцать спектаклей. Дежурила «скорая». Кто-то из врачей сказал: «Вот этот мальчик следующий». Еще и так меня сравнивали с Андреем Александровичем. После его смерти у меня была депрессия. Хотелось закончить с театром вообще. Во-первых, я не понимал, почему не приехал Плучек. Потом только увидел, что для него это была страшная трагедия. Мне Валентин Николаевич недавно сказал: мне уже ничего не страшно, я распрощался с театром после их смерти. Ушел весь мой репертуар.

– Пресса активно поддерживала и развивала различные легенды, связанные с уходом Плучека. Что происходило на самом деле?

– Полгода назад Валентин Николаевич почти перестал появляться в театре. Все видели, как ему трудно физически – это при его абсолютно светлой голове. Человеку девяносто один год. Мы начали репетировать Гольдони, «Слугу двух господ», – это выбор Плучека. Я у него был помощником и играл Труффальдино. Замечательный макет сделал Борис Мессерер. А дальше... Может быть, актерский состав его не очень вдохновлял. Не знаю. У него не сложилось ощущения спектакля. На сбор труппы он не пришел. Планов не было, ничего не репетировалось. Естественно, что театр в таком положении оставаться не мог. Потом мы узнали, что у Плучека был Бугаев (бывший начальник Управления культуры Москвы) и предложил покинуть пост художественного руководителя с сохранением должности председателя художественного совета, служебной машины и прочих привилегий.

Чтобы все было этически безупречно, наверное, надо было поехать всему составу худсовета к Валентину Николаевичу и откровенно с ним поговорить. Ведущие актеры говорили с Бугаевым в Комитете по культуре. Ясно, что все боялись обратиться с таким предложением к самому Плучеку. А поскольку предложение последовало сверху, выглядело все достаточно скандально. И тут свою ужасную роль сыграла пресса. Она выдумала какой-то раскол...

А было так. Юрий Васильев поставил «Секретарш» – мюзикл, собравший несметное число хвалебных рецензий. Спектакль был восторженно принят Плучеком. После худсовета он даже распорядился играть спектакль вечером того же дня, но еще не были готовы костюмы. Сказал, что этот спектакль понравился бы Мейерхольду, что в театр возвращается радость. Говорили, что Андрей Гончаров обязал молодых актеров посмотреть в Сатире «Секретарш». Пошли разговоры о том, что возможным преемником патриарха на посту художественного руководителя, вероятнее всего, будет Васильев. Даже вышла статья, где говорилось, мол, мало кто удивится, если Плучек передаст театр Васильеву. И дальше шла игра слов – кабинет, «секретарши», молодой начальник и т. д.

– Эту «игру» в театре приняли достаточно серьезно. И я имел много неприятностей, менялось отношение ко мне со стороны руководства. С Плучеком я был до конца. Я ощущал, что должен быть с Плучеком, хотя считал, что он не прав, отстранившись от театра. Он кому-то сказал: Ширвиндт – эстрадник. Ему резонно заметили: что же он такого эстрадника столько лет у себя держал? Это всегда бывает в театре – нервы, эмоции, их нельзя выносить на страницы газеты. Зачем обливать грязью двух уважаемых людей?

Уход, снятие – всегда этически трудный момент. Не должно быть грубо, по-хамски. Плучек отдал театру пятьдесят лет. Одно это вызывает огромное уважение. Наверное, уходить нужно вовремя. Чуть позже – и ты уже многим поперек горла, и это уже не трагедия, а фарс. Я никого не осуждаю, все же живые люди. Но как мне было смотреть в глаза Ширвиндту, если вчера написали, что я претендую на художественное руководство? Это была очень неприятная ситуация. Насколько я знаю, сейчас она разрешилась. Плучек написал примирительное письмо Александру Анатольевичу. Он остался председателем худсовета.

– Как собирается строить работу новое руководство?

– Ширвиндт объявил, что будет ироничный театр. А выбор между тем такой: Арцыбашев репетирует «Орнифль...» Ануя, «Время и семья Конвей» Пристли – драма, это делает Иванов на малой сцене. И ждем Эльдара Рязанова, который хочет поставить музыкальный спектакль.

«Три мушкетера». С Евгенией Симоновой

– Где и в чем можно увидеть Васильева?

– В «Трехгрошовой опере», «Секретаршах» и роль в спектакле «Катерина Ивановна» в театре «Модернъ».

– А антрепризы?

– Есть одна – «Любите ли вы Брамса?». Но... Я весь в своем театре. К тому же еще и преподаю в 56-й школе на Кутузовском. А с детьми началось давно. Я возил в Артек фильм Згуриди. Впервые был на фестивале. Такая пьяная тусовка и пять тысяч детей, которые не знают ни русского кино, ни наших артистов. Жюри – дети. Им дают листки, и они сами выбирают, что им понравилось. Знают только Шварценеггера и Клаудиу Шиффер. Я сказал: «Ребята, очень хорошо, что вы знаете, какой объем мышц у Шварценеггера, какая талия у Клаудии Шиффер, но там вон есть маленький пароход с нашими актерами. Если вы хотите войти в двадцать первый век более или менее культурными людьми, вы хотя бы к нему подойдите, хотя бы поинтересуйтесь, кто они». Потом я давал им мастер-класс. И как-то мне удалось их зажечь...

– Как сейчас живут актеры? То есть я-то вижу как, но что-то недопонимаю. Кино почти нет, концертами не прокормишься, в театре зарплата в две тысячи рублей считается хорошей...

– Я не принадлежу к тем актерам, которые считают, что публика не должна знать о подлинной жизни любимых артистов. Мол, пусть думают, что мы катаемся на «мерседесах» и отдыхаем на Гавайях. Чушь это! Я полностью востребованный актер, с положением и званием, мне вроде грех жаловаться. Но мой финансовый статус не сопоставим с западными аналогами. Раньше мы об этом не думали. Лет десять назад можно было на концертах за месяц заработать тысячу рублей. Сейчас же у меня бывали моменты, когда я не мог найти пяти рублей, и приходилось идти в театр пешком! Не верится? Случались дни, когда в доме не было хлеба. А у меня взрослый сын. Жена, например, в свое время вынуждена была продавать шапки на рынке. Кончилось тем, что одну, очень дорогую, у нее украли и все заработанные деньги пошли на покрытие долга. Шмотки я не покупал очень давно. Когда снимался в «Салоне Красоты» в роли нового русского, друзья из Германии прислали какую-то одежду.

Мне бы очень хотелось поехать куда-нибудь на Канары, вообще попутешествовать с семьей. Но при мысли, что надо будет считать гроши... Я сразу ничего этого не хочу.

– В рекламе снимались?

– Снимался. Позор! Но ведь закрываешь глаза! Потому что понимаешь, что ты кормилец! Правда, тут сказывается еще наше совковое представление. Ведь Феллини снимал рекламу, чтобы сделать один из своих шедевров. Но... Если зовут вести день рождения какого-нибудь деятеля – тут стоп, я в этом участия не принимаю. Есть грань, которую я, как профессионал, переступить не могу.


Авторы:  Владимир АБАРИНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку