Исторический этикет / Клеймо. Судьбы советских военнопленных / Война, которая покончила с миром. Кто и почему развязал Первую мировую

Автор: Алексей МОКРОУСОВ
13.01.2017

«Упитых складывать бережно, дабы не мешали бы танцам»

Многие правила светского поведения, принятые 300 лет назад, по-прежнему актуальны

М.И. Козьякова. Исторический этикет. – М.: Согласие, 2016. – 280 с.

Фото: WIKIPEDIA.ORG

Этикет – важнейшая часть культуры, благодаря ему (или его отсутствию) живёт любое общество на свете. Этикет упрощает общение, даже когда формы его сложны и не поддаются мгновенному объяснению. Книга доктора философских наук Марии Козьяковой посвящена разным эпохам, от Возрождения до начала ХХ века, и разным этикетам, от речевого до бального, от этикета костюма до приветствия и обращения. Главное – всему своё место. От салонной беседы учёные разговоры отличались не только глубиной и обращением к книгам, но и местом. Екатерина II «не поощряла серьёзных разговоров в светской гостиной, здесь было воспрещено малейшее умствование. Нарушитель подвергался наказаниям: выпить стакан холодной воды, прочитать страницу поэмы В.К. Тредиаковского «Тилемахида, или Странствование Тилемаха сына Одиссеева», а величайшим наказанием было выучить 10 стихов». Примечательным в этой иерархии заданий оказывается их интеллектуальный характер: наказанием становится само искусство, занятие им, провинившийся приговаривается к эстетическому мучению.

Многие правила поведения, принятые 300 лет назад, по-прежнему актуальны. Вот фрагмент указа Петра I «О достоинстве гостевом, на ассамблеях быть имеющем», определяющего, как надо выглядеть в обществе:

«1. Мыту старательно, без пропускания оных мест.

2. Бриту тщательно, дабы нежностям дамским щетиною мерзкой урон не нанести.

3. Голодну наполовину и пьяну самую малость, а то и вовсе.

4. Обряженным вельми, но без лишнего перебору, окромя дам прелестных. Последним дозволяется умеренно косметикою образ свой обольстительно украсить. Особливо грацией, веселием и добротой от грубых кавалеров отличительными быть».

Человек, соблюдающий эти и другие правила, вправе ожидать уважительного и к себе отношения, например, что в ходе праздника будут «упитых складывать бережно, дабы не повредить, и не мешали бы танцам. Складывать отдельно, пол соблюдая, иначе при пробуждении конфуза не оберёшься».

В книге много фрагментов из старых учебников по этикету, о посещениях, поклонах, танцах, обо всём том, что составляет представления о хорошем тоне, а в итоге служит средством социального разграничения, деления мира на людей своего круга и всех остальных.

 

«Некоторые свои были хуже немцев…»

20 лет кинодокументалист Оксана Дворниченко собирала свидетельства ветеранов об изнанке войны

Оксана Дворниченко. Клеймо. Судьбы советских военнопленных. –  М.: Культурная революция. – 776 с.

Фото: ozon.ru

Книга известного кинодокументалиста и писателя Оксаны Дворниченко строится как монтаж многочисленных записей интервью (многие из них сохранились на видео), фрагментов архивов и комментариев к теме, которая долгое время не существовала в советском публичном пространстве. У книги, работа над которой длилась почти 20 лет, сложная структура и сложный дизайн, напоминающий о сложности самой темы. Отношение к захваченным в плен определяла логика «попал в плен – значит, предатель»; после войны даже юных узников концлагерей негласно ограничивали в праве поступать в вузы.

Книга Дворниченко напоминает об ужасающих буднях войны. Вот фрагмент одного из солдатских воспоминаний: «Немцы всё теснее «мешок» сжимали. Когда плацдарм стал простреливаться насквозь, к авианалётам добавились миномётные, артиллерийские обстрелы. Спрятаться негде: болото, не окопаешься. Помню, капитан сидит – никого больше нет, – и пистолет перед ним. «Это – для себя,– говорит. – Мне отсюда уже не уйти». Я был контужен, ранен в плечо, ключица была раздроблена. После одного из обстрелов я голову поднял, – а вокруг фрицы стоят. Было это 24 июня 1942 года».

А следом – как воспринимался героизм советских солдат самими немцами. Запись, сделанная в июне 1942 года в ставке фюрера «Волчье логово»: «Гитлера привела в восторг та манера, с которой Кюхлер рассказывал за обедом о тяжёлых кровопролитных боях на Волхове. Говоря о пленных, он сказал, что было захвачено 10 000 раненых. Однако в болотистой местности было совершенно невозможно оказать им помощь, и они все погибли. Что же касается боевого духа русских, то он сообщил, что солдаты в окопах сражаются как звери, до последнего дыхания, и их приходится убивать одного за другим»

С населением немецкие солдаты порой пытались общаться по-человечески: «Немцы очень боялись партизан, и по болотной местности всегда ходили с колами для опоры, а оружие – навесу, на шее, и периодически стреляли по кустам. В тот раз они гнали впереди себя для прикрытия женщин с детьми. Я несла на плечах младшую, а старшую волокла за ручку. И вот пожилые немецкие солдаты на коротких стоянках, таясь от офицеров, совали нам что-нибудь съедобное и подбадривали, чтобы я не отставала, а то пристрелят. Я видела, как эти солдаты, когда могли, гладили наших детей незаметно по головкам и худым плечикам, хотя за жалость могли поплатиться. Когда нас погнали к Лепелю, один старый немец, который говорил по-русски, сказал, чтобы я исхитрилась и бежала. Мне удалось это сделать. Среди старост и бургомистров были люди, видевшие свой гражданский долг в том, чтобы помочь как-то наладить жизнь своих сограждан. Они многим помогли, многих выручили из беды. Было и «вороньё», как их называли. <…> Был такой Миша Сазонов – он был местный, хромой. И вот он сразу записался в полицаи и нас сторожил. Ему дали немецкую форму, и он такой нарядный ходил, с автоматом. «Не будете слушаться, всех перестреляю!» Некоторые свои были хуже немцев…

По Варшавке из-под Зайцевой горы однажды гнали колонну пленных. А пленные – это сорок третий год, немного уже ветер победы веял на наших бойцов, – были настроены воинственно: что это просто трагический случай, что они в плену. И, не доходя Кузьминич, они перебили конвой и разбежались по лесу. А до фронта-то сорок километров. Они безоружные, голодные… Подняли по тревоге гарнизон, обложили этот лес и их, конечно, перебили. Он, Альфред, вернулся с этой облавы, кровью обрызганный, штык у винтовки в крови. И как же он взахлёб, как с охоты на зайцев вернулся, – рассказывал другим: он этой винтовкой манипулирует, щёлкает затвором, он так рад, что ему удалось убить несколько безоружных человек. И нам сразу стало… эти его продукты, что он приносит, стали мы брезговать. Каким бы ты хорошим ни хотел казаться, но когда представилась возможность убивать безоружных людей, ты это делал с наслаждением… палач».

Напоминает книга и о «работавшем» с военнопленными Смерше – цитатами из дневника знаменитого писателя Фёдора Абрамова, который в 1943–1945 годах был следователем контрразведки. Эти записи полны скепсиса. Он пишет о следователях: «Уродливый, нелепый, поистине преступный подбор кадров по «чистой» анкете, по крестьянски-пролетарскому происхождению, без учёта способностей, господствовал в нашей стране и в армии, в органах контрразведки в том числе, что калечило умы и души людей, и без того подавленных страхом и демагогией».

Следом – резкие записи середины 1970-х, итожащие годы размышлений. 26 апреля 1975-го Фёдор Абрамов «отправился на вечер встречи ветеранов контрразведки в Доме офицеров. Славословили, возносили друг друга, пионеры приветствовали… Герои незримого фронта, самые бесстрашные воины. Верно, кое-кто из контрразведчиков ковал победу, обезвреживал врага. Но сколько среди них костоломов, тюремщиков, палачей своего брата. Я не мог смотреть на этих старых мерзавцев, обвешанных орденами и медалями, истекающих сентиментальной слезой. Ушёл».

Два года спустя он пишет: «Дети приветствовали… палачей. И тут я встал. Не мог уже терпеть… У каждого руки в крови. Торжествовать ли сегодня надо было? Молебен по убиенным. И раскаяние».

Прочитав книгу, как-то иначе понимаешь эпиграф к ней, взятый из Нобелевской лекции Альбера Камю: «Получив в наследство изуродованную историю – смесь разгромленных революций, обезумевшей техники, мёртвых богов и выродившихся идеологий, историю, где власть посредственности не в силах уже убедить, но способна всё разрушить, где разум пал так низко, что стал прислуживать ненависти и угнетению, это поколение, основываясь лишь на своём неверии, должно было восстановить в себе и вокруг себя хотя бы крупицы того, что составляет достоинство жизни и смерти». Эта способность сохранять достоинство жизни многое определяет в истории, даже если помнят о ней единицы.

 

Кто и почему развязал Первую мировую

Лишь любители анекдотов могут поверить, что причиной войны стало убийство

Маргарет Макмиллан. Война, которая покончила с миром. Кто и почему развязал Первую мировую; пер. с англ. Е. Пантелеева и Л. Карповой. – М.: Центрполиграф, 2016. – 719 с.

Фото: ozon.ru

Книга канадского историка, профессора Оксфорда и, между прочим, правнучки знаменитого британского политика Дэвида Ллойд Джорджа посвящена миру накануне Первой мировой войны. Лишь любители анекдотов могут поверить, что причиной её стало убийство австрийского наследника престола в Сараево. Семьсот с лишним страниц доказывают, что картина общечеловеческой катастрофы невероятно сложна, а её предыстория необычайно запутана; можно лишь удивляться мужеству авторов, берущихся за изложение таких сюжетов в одном томе. Впрочем, у Макмиллан вышло много книг о политике и событиях начала ХХ века. Одна из них, посвящённая Версальскому договору и его последствиям «Париж, 1919: шесть месяцев, которые изменили мир», получила множество наград после первой пуб

ликации в 2001 году (любопытно, что названия трудов Макмиллан при переводах часто меняются).

В новой книге историк создаёт панораму, сотканную из множества событий и персонажей, – жаль, в русском переводе отсутствует именной указатель, да и ещё одна редактура ему бы, кстати, не помешала. Балканские войны, кризис в Марокко, противостояние империй… Здесь рассказано множество подробностей, о которых предпочитала умалчивать советская историография, в постперестроечное время тоже мало кто писал о некоторых страницах истории.

Так, Макмиллан вспоминает о сложных моментах в русско-болгарских отношениях,  которые определяло не только участие русской армии в освободительной войне против Османской империи в 1877–1878 годах. «Болгария была ближе к России на начальных этапах своей независимости», болгары искали у Петербурга «поддержку и содействие в их борьбе в 1870-х гг. за освобождение от османского владычества. И в 1878 г., хотя мечты болгар о большой и независимой Болгарии развеялись, к несчастью для будущей стабильности на Балканах, сами болгары придерживались веры в то, что единственными справедливыми границами для их страны являются те, которые были у неё непродолжительное время. В 1880-х гг., несмотря на возражения России, которая выдавала себя за покровителя Болгарии, болгарское правительство взяло под своё управление османскую провинцию Восточную Румелию». Это вызвало гнев Александра III, он «не только лишил принца Александра, который был отозван из Германии, чтобы править Болгарией, звания в русской армии, но и сделал всё возможное, чтобы сместить его с болгарского трона. В 1886 г. царь добился успеха, и на следующий год Болгария выбрала другого немецкого принца Фердинанда Лисицата. Тем не менее «отношения между Болгарией и Россией оставались прохладными. С точки зрения России, она потратила ресурсы и пролила много крови русских в войне с османами, чтобы освободить болгар, которые повели себя ужасно неблагодарно. К началу ХХ в. русские, несмотря на все разговоры о славянском братстве, всё больше видели в Болгарии с её отчетливой заинтересованностью в отделении Македонии от Османской империи угрозу стабильности на Балканах, договору России с Австро-Венгрией о статус-кво на Балканах от 1897 г. и безопасности проливов».

Меж тем «с главным соперником России за влияние на Балканах – Австро-Венгрией отношения Болгарии были несколько теплее». Это не могло не настораживать (если не сказать прямо – напрягать) Петербург. «В то время как соперничество амбиций между Германией, Францией, Россией и Великобританией на Ближнем Востоке и в Северной Африке отзывалось ростом напряжённости в Европе, именно соперничество между Австро-Венгрией и Россией в конце концов стало представлять самую большую угрозу долгому миру в Европе». Россия же «не могла стоять в стороне и смотреть, когда контроль над османскими проливами попадёт в руки других держав. Большая часть российской торговли – около 40% её экспорта к 1912 году – шла через эти узкие водные пути, и любая блокада могла пагубно отразиться на российской экономике, ослабив её. Существовали также исторические и религиозные причины: Константинополь был когда-то столицей Византийской империи, наследницей которой считала себя Россия. Перспектива, при которой католическая держава – Австро-Венгрия оккупирует Константинополь, была такой же плохой, по крайней мере для истовых православных христиан, как и его оккупация мусульманами».

Учитывая удручающий уровень политиков, их нежелание довериться профессиональным дипломатам, было понятно, что войны не избежать: хотя мало кто догадывался о её разрушительных для цивилизации масштабах. Она и наступила – к вящему удовольствию тех, кто мечтал о разрушении империй, принеся страдания тем, кого отправили гнить, травиться газом и разлагаться заживо в окопах ради «высших интересов» страны и власти.


Авторы:  Алексей МОКРОУСОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку