НОВОСТИ
Кремль ведет переговоры с Моргенштерном. «Это утка», — отрицает Кремль
sovsekretnoru

Испытатель

Автор: Александр ЗИНУХОВ
01.07.2002

 
Елена СВЕТЛОВА,
обозреватель «Совершенно секретно»

24 июля 1993 года на авиашоу в Фэрфорде (Англия) столкнулись два российских МиГа. Самолет Бесчастнова разрушился первым, но летчику чудом удалось катапультироваться

В солнечный переулок смотрит большими окнами пятиэтажный дом на улице Гагарина. Квартира сияет нарядной чистотой. Здесь за празднично накрытым столом часто собирались гости, и хозяин дома, строгий с виду и обычно неразговорчивый Саша Бесчастнов (не случайно во время учебы в Школе летчиков-испытателей его прозвали Хмурым), выпив рюмку-другую, превращался в балагура, веселого парня, готового и спеть, и станцевать.

Мы сидим в уютной кухне за накрытым столом. Володя Логиновский, Олег Щепетков, Лидия Богородская. Нет только Саши. В стопки льется холодная водка. Пьем молча, без тоста...

Испытания первого в стране самолета с турбовинтовым двигателем М101Т «Гжель» (детище Экспериментального машиностроительного завода им. В.М. Мясищева) были назначены на 12 сентября 2001 года. Стояла прекрасная безоблачная погода – лучшее время для полетов. Задание, полученное экипажем в составе летчиков-испытателей Олега Щепеткова и Александра Бесчастнова, относилось к высшей категории сложности: разгон до максимально допустимой приборной скорости. Большая часть сертификационных испытаний «Гжели», в том числе на сваливание и штопор, была уже позади. Оставалась практически последняя серьезная проверка – на прочность. Но чрезмерных опасений полет не вызывал.

А риск все-таки был. В «единичке» только одна дверь – слева.

Как-то Бесчастнова спросили, верит ли он в интуицию. Он ответил в своей обычной серьезной манере, что если интуиция основана на опыте, то на нее можно полагаться. Но когда это плохое предчувствие просто из разряда суеверных страхов, то оно вместе со всеми остальными ненужными эмоциями в работе только помеха. В профессии летчика-испытателя без хладнокровия и выдержки не обойтись. Когда речь идет об испытаниях опытных самолетов и все показания требуют точности, на земле объяснять свои фантазии слишком трудно.

– Все-таки в тот день у Саши было какое-то предчувствие. – Олегу Щепеткову тяжело вспоминать драматические события катастрофы. – Просто ни с того ни с сего у него появились неспокойные мысли. Он даже примерил парашют. На земле мы отрабатывали вынужденное покидание самолета правым и левым летчиками, хотя не верили, что нам придется прыгать. Об этом как-то не принято думать накануне летных испытаний. Плохая примета...

Летчику, сидящему в кабине справа, в экстремальных обстоятельствах это сделать нелегко. Поэтому экипаж старался предусмотреть возможные сложности. Летчики начали выполнение разгона с заведомо большей высоты. Именно этот запас стал спасительным для Олега, когда возникла аварийная ситуация. Иначе хоронили бы двоих.

– Саша в этот день вообще не должен был находиться на борту. – В голосе Лидии Аркадьевны Богородской, заместителя начальника по методике летных испытаний, ведущего инженера Летно-исследовательского института имени М.М.Громова, дрожит боль. – Когда проводятся испытания на прочность, с учетом риска принято выпускать в воздух сокращенный экипаж. До этого Саша участвовал в программе по сваливанию самолета в штопор. Он летал один, «заложников» не брал, потому что понимал: если что-то произойдет на борту, шанс будет только у одного пилота. Перебраться через пульт управления с парашютом – задача не из легких. Хотя реакция у Саши была молниеносная.

...Самолет набрал высоту две тысячи метров. Скорость – четыреста тридцать, на десять километров выше максимальной. Так положено для зачетности полета. И в это время в кабине возникла вибрация, раздался непонятный шум. Самолет, в отличие от автомобиля, боковых зеркал не имеет, поэтому летчики не могли видеть, что происходит в хвостовой части «Гжели». А происходило страшное: разрушались рули высоты. Машина теряла управление.

Щепетков и Бесчастнов не раз летали вместе, они понимали друг друга с полуслова.

– Саша кричит: «Олег! Двигатель!» Я ему: «Выключай!» Гул и вибрацию сменяет тишина. Самолет плавно задирает нос. Отдаю штурвал – не идет. Угол растет, скорость падает, уже сто восемьдесят, на пределе. Тащу штурвал на себя, он не слушается. Самолет теряет управление. Опять запустили двигатель – бесполезно. Саша угадал, что началось разрушение рулевых поверхностей.

Часть переговоров в кабине шла в эфир. Радиообмен земли с воздухом не признает эмоций. Все кратко, сжато, только по существу. Если бы в этот момент на контрольно-диспетчерском пункте оказался случайный свидетель, он вряд ли бы понял, что в воздухе разыгрывается смертельная драма. Но специалистам было ясно: на борту чрезвычайная ситуация.

– Наши действия? Наши действия? – повторяет Бесчастнов.

– Под вами Раменское. Идете точно на город. Отверните!

Экипаж сумел отвернуть самолет влево, в направлении Бронниц. Внизу плыл лес, поляны. До аэродрома оставалось километров десять–двенадцать, совсем чуть–чуть. Но летчики понимали: дотянуть не удастся.

– Я говорю Саше: мы его не посадим. Он взял управление на себя – безуспешно. В такой ситуации по инструкции положено прыгать. Саша при мне надел парашют. Высота была тысяча пятьсот метров, скорость двести пятьдесят, я запомнил. Открыл дверь: прыгать не хочется. В небе облака редкие... видно аэродром. «Олег, пора! Скорость растет, выпрыгивай!» – последнее, что сказал мне Санечка.

Когда парашют раскрылся, Олег Щепетков увидел, что самолет уходит от него в левом крене. Машина летела в сторону леса, теряя высоту. Олег до последнего надеялся, что все еще как-то образуется. Ведь Саша Бесчастнов – летчик-ас, волшебник и маг. Но бело-голубая «Гжель» ударилась о землю, поднялся столб пыли, левое крыло встало вертикально. Умом Олег понимал: это конец, но убеждал себя, что Саша все-таки успел выпрыгнуть.

В воздухе появился спасательный вертолет. Заметив в небе только один парашют, пошел в сторону Бронниц, сделал круг и направился к упавшему самолету. Олегу Щепеткову было видно, как вертолет сел и выключил мотор. Это означало только одно: надежды больше нет.

Через несколько минут вертолет запустил двигатель и пошел на точку. «Как летчик?» – спросил потом Олег. «Везли – был жив», – ответили ему хмуро.

Саша еще дышал, но полученные травмы, как говорят медики, были несовместимы с жизнью. Когда самолет грубо столкнулся с землей, тяжелейшая аппаратура весом двести килограммов, так называемые черные ящики, сорвалась с креплений и обрушилась на пилота, не оставив ему ни одного шанса.

Жена Саши Юля в это время сидела на родительском собрании в школе. Младший сын Славик пошел в первый класс. Предчувствия беды у нее не было, да и откуда взяться тревоге, если Саша никогда не предупреждал жену об очередных испытаниях? Саша просто и буднично уходил на работу. Ей не приходилось с замирающим сердцем провожать мужа в полет и в тревожном напряжении ждать: вернется или нет. Не каждый день испытатели поднимаются в небо. Одно Юля знала точно: ей невероятно повезло в жизни.

Родился Саша в Иркутске, Юля выросла в подмосковном Жуковском, и они, вероятно, никогда бы не встретились, если бы их не соединило небо. Жуковский – город летчиков. Саша окончил Школу летчиков-испытателей (ШЛИ), а Юлю подружка уговорила пойти к пилотам на выпускной праздник. Потом Саша пошел ее провожать, и Юля, девушка строгих правил, сгорала от стыда: а вдруг знакомые увидят ее с этим захмелевшим парнем в чужой летной куртке на два размера больше? И если бы ей кто-то сказал, что не пройдет и года, как она станет его женой, она бы не поверила.

– Я называла его инопланетянином, – улыбается Юля сквозь бегущие слезы, – потому что понимала, что, встретив его, вытянула счастливый билет. Мы прожили вместе пятнадцать лет, и с каждым годом я любила его все больше. На работе девчонки делились друг с другом семейными бедами. У одной муж деньги пропил, у другой – подрался, у третьей ночевать не пришел, а мне и сказать на это нечего. С ним было очень легко. У меня характер горячий, сорвусь из-за ерунды, а потом сама подойду: Саш, ну давай помиримся, а он отвечает: я с тобой и не ссорился.

У него совсем не было недругов. Скромный до застенчивости, деликатный, надежный – таким он остался в памяти друзей. Собранный и хладнокровный на борту, он легко краснел от смущения на земле. Вспоминают, как Саша пришел на работу в ЛИИ и первым делом поинтересовался, где достать специальную литературу. «Чтоб летчик сразу за книги хватался, такого еще никогда не было!» – говорит Лидия Богородская.

– Попросишь кого-нибудь помочь передвинуть шкаф, всегда найдется сто причин, чтобы отвертеться. Кому охота? А Саня бросит все и приедет, – вспоминает летчик-испытатель Владимир Логиновский. – Он никогда не строил из себя «бугра», как другие опытные летчики, которые любят «воспитывать» молодых. А ведь у Саши было на это больше оснований. Он выполнял самые сложные полеты по программам научных экспериментов над Индийским океаном, Атлантикой и Антарктидой в условиях полярной ночи, при сверхнизких температурах, над тайфуном, в стратосфере. Он первый в российской авиации в одиночку пересек Атлантику и озоновую дыру над Антарктидой на двадцатикилометровой высоте.

Семья Бесчастновых. Пока в полном составе: Саша, Юля, Максим и новорожденный Славик

Риск – составная часть этой профессии. Из выпускников Школы летчиков-испытателей разбивается каждый третий. Такая статистика. В специальном выпуске еженедельника «Жуковские вести», посвященного пятидесятилетию школы, на последней странице – длинные столбцы фамилий погибших летчиков. Мемориал.

И в летной жизни Александра Бесчастнова чрезвычайных ситуаций было немало. Но небо всегда отпускало его на землю. Он мог безукоризненно посадить самолет с отказавшей основной системой торможения на выступающую в море полосу аэродрома, да еще ночью, при штормовом ветре. Саша был одним из лучших летчиков страны. У него более трех тысяч часов налета, из них 1800 испытательных. Что такое 1800 часов между жизнью и смертью – объяснять не надо. Он испытывал самолеты в летно-исследовательском институте китайского города Няньчань. В местном музее хранятся защитный шлем и ботинки – память о выдающемся российском летчике. Саше рукоплескала Кубинка, его мастерство признавали старейшие российские летчики-испытатели, прошедшие не одну войну. Он умел то, о чем другие пилоты только мечтали.

Поэтому никто не удивился, когда осенью 2000 года именно Александру Бесчастнову и его коллеге Александру Гарнаеву доверили провести испытательные полеты на самолете Як-40 в рамках расследования обстоятельств катастрофы рейса Москва – Киев, в результате которой погибли Артем Боровик и Зия Бажаев. Это был своего рода следственный эксперимент в воздухе.

Самая большая сложность заключалась в невозможности смоделировать на безопасной высоте ситуацию, близкую той, в которой разбился самолет. Ведь трагедия произошла на взлете, у самой земли. Экипажу пришлось «подбираться» к выводу самолета на срывной режим на взлете, в первые секунды после отрыва самолета от земли. Только так можно было выявить все нюансы, поймать тот самый опасный момент и в то же время избежать его. Граница между жизнью и смертью слишком тонкая...

По словам летчика Гарнаева, в таких режимах уже нет никаких резервов обеспечения безопасности, а следовательно, ни малейшего права на ошибку. «Недоберешь» штурвал хоть немного – нет результата, полет – «в мусорную корзину». Обсуждать же вслух возможные последствия в случае «перебора», а тем более допустить возможность этого – вообще для испытателя непрофессионально.

Почему они идут на заведомый риск? Уж во всяком случае, не из-за денег! Быльем поросли времена, когда профессия летчика-испытателя считалась высокооплачиваемой, а если случалось несчастье, семья не бедствовала. Зарплата Александра Бесчастнова составляла полторы тысячи рублей! Тележурналист, услышавший эту цифру от Саши, от шокового изумления выронил дорогую камеру. Недавно денежное довольствие увеличилось в два раза. Жалкие сто долларов за полеты наяву, а не во сне. Стыдно сказать, но Юле Бесчастновой до сих пор не назначили пенсию, а ведь со дня смерти Саши прошло уже девять месяцев.

– Авиация сродни допингу. Если человек один раз поднялся в небо за штурвалом самолета, увидел эти бескрайние синие просторы с белыми замками облаков, он «подсаживается», как на иглу. – Лидия Богородская, у которой и отец, и муж были летчиками-испытателями, знает об этом лучше других. – О том, что это профессия повышенного риска, что каждое испытание может стать последним, летчики между собой никогда не говорят. Они отодвигают смерть.

Но каждая трагедия в воздухе – драма на земле. Были годы, когда катастрофы буквально преследовали летчиков-испытателей ЛИИ имени Громова. В 1977-м самолеты разбивались несколько месяцев подряд – в мае, июне, июле, августе, сентябре. И когда начался октябрь, в летной комнате повисла страшная тишина. Прекратились шутки, никто не играл в бильярд. Летчики молчали, но думали об одном: кто следующий? А первого ноября раздался общий вздох облегчения: октябрь не дал катастроф.

Тогда была традиция: в день гибели летчика закрывались все полеты. Пусть было заявлено по двадцать пять – тридцать машин, на полосу никто не выходил. Взлететь над товарищем не решился бы никто.

Решение прыгать принимают в самом крайнем случае. Даже если земля дает команду покинуть аварийный самолет, летчики медлят, надеясь дотянуть машину до посадочной полосы. Они борются за самолет до конца. И потому, что специалисты смогут точно установить причину поломки, и потому, что для некоторых лучше погибнуть, чем обречь себя на обвинения в непрофессионализме и приобрести сомнительную славу летчика, который бросил самолет. Правда, и об этом не принято говорить.

Юля почему-то всегда была уверена, что с Сашей ничего не произойдет, хотя хоронили многих летчиков, только из их компании троих уже нет. Почему-то это случалось именно в августе. Она всегда боялась этого месяца. В третье воскресенье августа всегда стартовало традиционное авиашоу в Жуковском – профессиональный праздник летчиков, лишь после этого тревога потихоньку отпускала. Жизнь входила в привычное русло.

– С Сашей это случилось 12 сентября, по старому стилю 29 августа. Все-таки август. – Юля вздыхает и по-детски рукой вытирает слезы. – А я уже успокоилась, что этот месяц позади. За мной пришли в школу и сказали, что Саша в больнице. Но можно было ничего не говорить: я поняла по их лицам, что произошло самое страшное.

Почему летчик-испытатель Александр Бесчастнов не покинул аварийную машину? Падение длилось 45 секунд. Хорошему бойцу этого времени хватает на то, чтобы одеться и выбежать на плац.

Он бы успел. Он мог выпрыгнуть с парашютом, но тогда неуправляемая машина рухнула бы на дачные домики. Эта застройка не значится на полетных картах. Ирония судьбы: именно там три летчика-испытателя, в том числе Саша, недавно получили участки, которые еще не успели освоить.

В летной биографии Александра Бесчастнова уже была страшная авария, но тогда ему чудом удалось спастись. Комментаторы Би-би-си говорили, что летчик буквально выпрыгнул «из-под крышки гроба».

24 июля 1993 года на авиашоу в Фэрфорде (Великобритания) Александр Бесчастнов и Сергей Тресвятский на двух МиГ-29 должны были выполнить фигуру высшего пилотажа – двойную петлю. Летчики уже заканчивали выступление, последний трюк происходил на высоте 200–250 метров. Тысячи зрителей следили за воздушными пируэтами, которые чертили в английском небе российские летчики-асы, когда обе машины внезапно опасно сблизились. На видеозаписи, обошедшей весь мир, отчетливо видно, как истребитель Тресвятского зацепил крылом борт Бесчастнова. Мгновение спустя оба самолета запылали огненным фейерверком. МиГ Александра Бесчастнова разрушился первым. На раздумья времени не было, на спасение оставались какие-то доли секунды, один шанс из тысячи, и воспользоваться им могли только профессионалы экстра-класса. Редчайший случай в авиации. Английские коллеги шутили: «Ваши летчики держат руку на катапульте?»

Он мог погибнуть. Летчики говорят: на 99,9 процента он был обречен. Спасла молниеносная реакция. Попробуйте выскочить из автомобиля после лобового столкновения. А теперь представьте себя на минуточку в кабине разбитого истребителя... Утром Саша проснулся седым.

В тот день Юле позвонили и сразу успокоили: не волнуйся, все обошлось. И она успокаивала по телефону жену Сергея Тресвятского: все нормально, не рыдай, ребята живы. В шесть утра следующего дня Юля включила телевизор и почему-то нажала кнопку записи. Интуиция не подвела: в новостях показали видеосюжет о катастрофе в небе Фэрфорда. Эта запись есть только у нее.

А через час в квартиру Бесчастновых начали приходить знакомые летчики: поддержать, ободрить. Все-таки не каждый день мертвая петля, затянувшаяся двойным узлом, выпускает пилотов из своих смертельных объятий.

12 сентября 2001 года или звезды сошлись не так, или ангел-хранитель на секунду отвернулся, но жизнь летчика оборвалась.

Полковник Александр Щербаков, заслуженный летчик-испытатель, Герой Советского Союза, лично испытал на штопор двадцать два типа самолета. Это абсолютный мировой рекорд. Он проводил специальные испытания для расследования летных происшествий.

– В его гибели каких-то роковых причин нет, – говорит Александр Александрович. – Бесчастнов был выдающимся, очень перспективным летчиком. И разбился из-за безответственности тех, кто не обеспечил безопасность испытаний. Я утверждаю: при нормальной методике летных испытаний этого бы не случилось. Ведь в самолете «Гжель», в отличие от истребителей пятого поколения, никаких «белых пятен» нет. Летчику Бесчастнову нечего было делать в этом самолете. «Гжель» – машина гражданская, кресла не оснащены пилотскими парашютами. А с нагрудным парашютом самолетом управлять нельзя. И то, что Бесчастнову пришлось надевать парашют в аварийной ситуации, – вопиющее безобразие. Он выполнил свой долг до конца – отвел самолет от населенного пункта, но удар о землю оказался слишком страшным.

По мнению полковника Щербакова, непосредственной причиной катастрофы стал так называемый флаттер – стремительно нарастающие колебания частей самолета, которые возникают в полете на определенной скорости. На земле это резонанс, который может возникнуть при движении солдат строевым шагом по мосту. Поэтому по мосту маршем не ходят. На заре развития авиации флаттер становился роковым обстоятельством. Самолеты разваливались в воздухе, как от попадания снаряда. Но теория этого грозного явления достаточно разработана. Согласно проведенным расчетам, флаттер на злополучной «Гжели» должен был возникнуть на скорости около пятисот километров в час, а возник раньше. То есть критическая скорость флаттера оказалась меньше максимально допустимой. Это была грубая ошибка создателей самолета и руководителей летных испытаний. За последние десятилетия на машинах такого класса аварийных случаев флаттера не было. Ошибка, цена которой – жизнь.

Комиссия наградного комитета в полном составе проголосовала за присвоение летчику-испытателю 1-го класса Александру Георгиевичу Бесчастнову звания Героя России за совершенный им подвиг во имя жизни людей (посмертно). Двенадцать ведущих летчиков-испытателей нашей страны, все Герои Советского Союза и России, подписали ходатайственное письмо. Теперь дело за указом президента.

...Младшему сыну Саши и Юли Славику шесть лет. В этом возрасте дети не понимают, что смерть – это навсегда. А старший, Максим, смотрит на маму отцовскими глазами и спрашивает: «Мам, а почему он все-таки не выпрыгнул?» «Сынок, папа спасал людей», – терпеливо объясняет она. «Мам, мы ведь тоже люди!» – говорит сын. И Юля не знает, что ему ответить.


Авторы:  Александр ЗИНУХОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку