Исключительный

Автор: Игорь КОРОЛЬКОВ
01.10.2011

 

 
   
Юлиан Семёнов был великолепным рассказчиком, и его выступления часто превращались в спектакль одного актёра (вверху: на встрече с читателями в Литинституте, 1978 год). Особенно, когда он рассказывал о том, что видел своими глазами, например следы войны (на фото: 13-летний Юлиан с отцом в Германии, июль 1945 года)
 

 
   
   
С Андреем Громыко в Ялте, 1984 год и с ветеранами войны, 9 мая 1985 года  
   
   

Евгений ПРИМАКОВ – о друге всей своей жизни

Мы дружили с Юлианом фактически всю жизнь. Наша дружба началась в студенческие годы, мы одновременно учились в Институте востоковедения, правда, он – на курс меня младше.
Он был исключительно одарённым человеком, свидетельством чему – написанные им тома. Он был одним из самых любимых писателей для нескольких поколений людей и по сути дела дал жизнь новому жанру в нашей литературе – политическому детективу. Ведь до него детективы писались исключительно на уголовные, криминальные темы. Что, конечно, проще, чем сочинить детектив с политическим сюжетом. Впрочем, он и в традиционном, уголовном детективе был мастером.
Но дело не только в его литературной одаренности и заслугах на этом поприще. Он был исключительной личностью во многих отношениях. Прежде всего исключительно целеустремленной. Его целеустремленность была такая, что пробивала любые преграды. Когда его отца арестовали, он, не медля, стал требовать, чтобы отца освободили, утверждая, что тот ни в чём не виноват. Он добился – это вообще был уникальный случай – свидания с отцом на пересылке, в тюрьме. Он понимал, что всё это могло ему очень дорого обойтись, но это его ни на секунду не останавливало. Он очень любил отца, считал его невиновным, и ничто не могло его заставить в этом усомниться и отступиться. При этом он был – и на всю жизнь остался – абсолютно советским человеком. Он никогда не был диссидентом. И отца он стремился освободить именно с этих позиций – будучи убеждён, что нарушена советская законность, а отец был и остается настоящим коммунистом.
Он купил тогда маленькую книжечку стихов Иосифа Уткина, очень популярного в годы нашей молодости поэта, и сказал: «Я подарю её тебе, когда выйдет отец. А пока она будет лежать у меня». Как бы загадал, что ли. Но он был уверен, что отец выйдет. И действительно, когда тот вышел из заключения, я был одним из первых, кто с ним встретился у них дома, и Юлик вручил мне эту книжку. Отец вернулся совершенно седым. И рассказал, что его шантажировали тем, что может пострадать сын, если он не даст показаний, которых от него добивались. Отец ведь в тридцатые годы был очень близок к Бухарину, но тогда он уцелел, а «накрыло» его уже другой волной, в начале пятидесятых, когда под знаменем «борьбы с космополитизмом» началась антисемитская кампания.
Он был исключительным другом. Вот пример того, что такое была семёновская дружба. Дело было на заре туманной юности, я учился в аспирантуре, был уже женат, а своего жилья у нас не было. Собственно, все первые десять лет своей жизни в Москве я мыкался по разным съёмным комнатам, а чаще и вовсе – по углам. А тут нам повезло, мы нашли комнатку, которую хозяйка сдавала, а сама жила в другом месте. Но вот незадача: комнатка была такая маленькая, что прописаться в ней вдвоём мы никак не могли – на каждого приходилось меньше метров, чем требовала санитарная норма. На одного метров хватало, а на двоих – никак. Что делать? Мы решили пойти на хитрость. В домоуправлении надо было взять и заполнить анкету, а потом отнести её в отделение милиции. Мы придумали, что сделаем это по отдельности, с интервалом в несколько дней, и каждый пропишется таким образом как единственный жилец в этой комнате. Но на нашу беду милиционер попался с хорошей памятью, он отобрал паспорт у моей жены и обвинил её ни много ни мало в подлоге.
Узнав об этом, Юлик стал землю рыть, чтобы нам помочь. Его родной дядя работал в то время в МУРе, был полковником, начальником отдела по борьбе с проституцией. И вообще был человеком известным и популярным в милицейских кругах. Юлик побежал к дядьке, дядька немедленно отправился в райотдел милиции, и нас, вопреки всему, вдвоём в этой комнате прописали…
Он вообще очень ценил дружбу. На пятом курсе из-за этой истории с отцом его исключили из института, из комсомола. Но мы, его друзья, от него не отступились. Он входил в лекторскую группу, в которой я руководил международной секцией, и, воспользовавшись этим, я дал ему прекрасную характеристику, которая помогла восстановиться и в институте, и в комсомоле. Он никогда этого не забывал и любил повторять, что в тяжёлый момент жизни друзья его не бросили.
К слову, об этой лекторской группе. Юлиан собирал огромные аудитории, когда читал свои лекции, можно сказать, что они стали своего рода прологом к его дальнейшей славе и популярности. Любой эпизод своей биографии, любое собственное впечатление он умел превратить в захватывающий рассказ. Его отец сразу после войны организовал в Лейпциге издательство советской военной администрации. Юлик, которому тогда было тринадцать лет, поехал к отцу в Германию, и тот его отвёз на экскурсию в один из бывших нацистских лагерей смерти. Так вот, рассказ Юлика о концлагере, который он любил включать в свои выступления, звучал как воспоминания человека, лично пережившего все эти ужасы. У меня до сих пор в ушах его голос: «Когда я лежал на этих нарах...» У публики кровь стыла в жилах, и провожали его овацией.
Исключительной была его работоспособность. Я помню, как мы вместе отдыхали в Гаграх – он со своей женой Катей, я и академик Ситорян. И на наших глазах за две недели он настучал на машинке «Петровку, 38» – первый свой бестселлер.
Но и отдыхать он умел, как никто другой. Он был исключительно компанейским человеком, проводить с ним вместе время было сплошным удовольствием. Наши молодые годы прошли бурно и весело. Я вспоминаю, как молодого Никиту Михалкова – он ведь был сводным братом Юликовой жены, Кати – мы посылали за водкой, и он охотно был у нас на таких «побегушках». Уже когда я был министром иностранных дел, как-то пригласил Никиту выступить перед коллективом МИДа, и он об этом рассказал. «Ваш министр, – говорит, – меня за водкой посылал»…
Фантазия у него была грандиозная, порой она уводила его от реальности, скажем так, но своё богатое воображение и дар убеждать в том, что его вымыслы правдивы, он никогда не использовал в дурных целях. А дурачиться любил. Например, он любил распространять о себе слухи, что он очень тесно связан со спецслужбами. Да что там тесно связан! Я как-то отдыхал в Грузии, в Лизави, а он оказался в Бакуриани. Он упросил секретаря райкома привезти меня к нему на завтрак в Бакуриани. Когда я приехал, он уже был подвыпивши и стал рассказывать этому самому секретарю райкома, что мы оба – генералы КГБ. Я-то генералом никогда не был, хотя много лет спустя поступил на службу и четыре с половиной года руководил разведкой, но без звания. А он и подавно никакого отношения к службе не имел.
Другое дело, что к нему в спецслужбах относились очень хорошо, уважали его, знали, что на него можно положиться, доверяли, благодаря этому он имел допуск в секретные архивы, и это ему очень помогало в его литературной работе. А тема разведки была, конечно, его коньком. Я помню, как в мою бытность в «Правде» он пришёл ко мне, чтобы позвонить по «вертушке» Андропову, и долго излагал ему разные идеи, которые из него били ключом: организовать киностудию, на которой будут сниматься фильмы исключительно о разведке, литературное объединение, и так далее.
Юлик был неповторимой, яркой, во всех отношениях исключительной, незабываемой личностью. 


 


 
Отец и сын
 

Из дневника Юлиана Семенова

  ...В спомнил 1953 год и вспомнил, как меня вызвали в КГБ после того, как Прокуратура опротестовала решение Особого совещания по делу отца.
Помню свою беседу со следователем — полковником Мельниковым. Помню, как после долгой беседы, когда я принёс ему бумажку, в которой было сказано, что отец награжден автомобилем не Николаем Ивановичем Бухариным, а Серго Орджоникидзе в 1934 году — Мельников очень этому обрадовался, потому что «бухаринская машина» была одним из главных пунктов обвинения.
Потом, когда мы с ним кончили говорить, я передал ему яблоки для отца. Мельников заволновался: «Да мне-то ведь нельзя, нельзя яблоки брать — не положено по инструкции».
(Как выяснилось, человек он в органах новый, пришёл недавно, раньше был партийным работником.) Но потом — о, сила инерции! — он огляделся по сторонам (скажем честно — опасливо огляделся), сунул в карман несколько яблок, которые я принёс: «Ладно, передам».
Помню я, как месяца четыре перед этим, дней через десять после опубликования сообщения МВД о реабилитации «врачей — убийц» — а в день реабилитации врачей я послал письмо Лаврентию Павловичу — меня в который раз уже вызвали, но вызвали не в приёмную, как вызывали раньше, а прямо в тюрьму, в Пугачёвскую башню в Бутырках. Я был твёрдо убеждён, что это привезли из Владимирского изолятора отца.
У меня отобрали паспорт, отобрали два человека — один в старшинской форме, другой в штатском. А рядом стояла мать и, когда она увидела это, сделалась не то что бледной, а жёлтой и руки к груди поднесла. Тогда я её впервые увидел старухой, а ей тогда было сорок пять лет...
Повели меня через двое ворот, ввели в дворик, где — я как сейчас помню — ошалело и весело кричали воробьи на мелких кустарниках, а по асфальтовым дорожкам ходили высокие парни в серых комбинезонах с наганами; как сейчас помню — не ТТ, а именно наганы в кобурах.
Это были шоферы «чёрных воронов». Я шёл вдоль этих кустарничков мимо двух- или трехэтажного здания — сейчас точно не помню — Пугачёвской башни. Шедшие со мной двое людей с трудом, навалясь на дверь, на которой висел отомкнутый пудовый замок, — знай тюрьму сразу! — отворили скрипучую дверь.
И сразу стало холодно... Меня потрясли ослепительный кафельный пол и молоденькие лейтенантики, которые ходили вдоль камер и заглядывали в глазки. А потом меня свели налево. Там кафель кончился и начался паркет. Меня привели к кабинету, открыли дверь и подтолкнули туда.
Я остановился на пороге и увидел в полутьме — шторы были задернуты — за столом седого полковника с колючей щёточкой усов, и, кажется, он был в пенсне а-ля Берия. Рядом с ним был большой приёмник, и я, как сейчас, помню большой зелёный глаз его, как будто кошачий, остановившийся. Я долго стоял, и полковник не обращал на меня внимания. Потом я кашлянул.
Он сказал:
— Подойдите к столу.
Я подошёл. Тогда он поднял глаза и сказал мне:
— Ну вот что. И это ваше заявление мы рассмотрели. Ваш отец — враг. Запомните это раз и навсегда и перестаньте отрывать наших людей вашими клеветническими письмами. Иначе... — он постучал пальцем по стеклу.
И стало мне вдруг так всё ясно, так отчуждённо безразлично ясно, что я вроде даже засмеялся.
Спросил:
— Можно идти?
Полковник повертел мой пропуск, долго не отвечал, а потом сказал:
— Так зарубите это себе на носу. Идите пока что...
И я ушёл. 


 


 

 

Из воспоминаний Бориса Жутовского

  Я  стал учиться в той школе, что и Юлька, в 1944 году. Ребятки всё время переползали из одной школы в другую, потому что переставали в доме топить, и тогда они переезжали куда-нибудь к бабушке, где печка есть. Я за четвёртый класс успел поучиться в пяти школах, пока не попал в Юлькину. По нашей Извозной улице (теперь она называется Студенческая) трамвай ходил 30-й, 31-й и 42-й. Мы катались на «колбасе», а когда проезжали мимо отделения милиции, нас снимали и часами держали. Причём держали так: спрашивали фамилию, адрес, а потом через три часа переспрашивали. Кто сначала наврал, сбивался – приходилось ещё сидеть.
Шкодничали мы в школе невероятно. А Юлиан был толстый, наглый, очень категоричный и активный до бесконечности. Ну, заводила. Он был лидер, как теперь называют. Он был особенно активный, когда прогуливать решали. А прогуливать шли на кладбище – на противоположной стороне улицы русско-еврейское кладбище. Однажды Юлька пистолет припёр: у отца, наверное, стырил. На могиле двухсот русских воинов, погибших в Бородинском сражении, камень стоял огромный. И вот в этот камень мы постреливали. Юлька, Юлька Ляндрес. Сама фамилия была смешная – Ляндрес. После окончания школы он поступил в Институт востоковедения на афганское отделение – это элитарное было место, потому что перспектива – за границу поехать.
А я окончил Полиграфический институт и многие годы был книжным иллюстратором. Несколько раз мне давали иллюстрировать Юлькины книги. Помню, однажды я встречаю его на Пушкинской и говорю: «Юлька, я вот твою книжку должен сейчас делать». Он говорит: «Боба, не делай». Я опешил: «Почему?» – «Я порублю это дело к чёртовой матери, я не хочу, чтобы они это издавали». Так и случилось, порубил. Властный был. И набирал силу.
Ему не казалось стыдным, скажем, писать о чём-то, связанном с НКВД или с партией. Он лез везде, где только можно было пролезть, чтобы добиться того, чего ему хотелось. Цена этому, я догадываюсь, не всегда была адекватной, игра не всегда была чистой. Как и всё в те времена. Если вы чего-то хотели добиться, надо было пускаться на хитрости, угодничество, совершать ненормальные, с точки зрения морали, поступки. А он хотел стать элитой этого общества, конечно. Ему хотелось быть, казаться, ему хотелось звучать, ему хотелось, чтобы его узнавали, помнили. Он был очень честолюбив. 


Специально для этого выпуска Приложения


Авторы:  Игорь КОРОЛЬКОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку