Игорь Дмитриев. Аншлаг семнадцать лет спустя

Автор: Андрей КОЛОБАЕВ
01.06.2004

 
Андрей КОЛОБАЕВ
Специально для «Совершенно секретно»

 

Он гениально играл обольстителей, мафиози и нищих, но его фирменный «конек» – бароны, графы, генералы и царедворцы. Бывший «член английского Клуба самоубийц», ныне он член питерского отделения просто Английского клуба, член Всемирного клуба петербуржцев. Народный артист России, кавалер орденов Почета и «За заслуги перед Отечеством». Терпеть не может вопросов вроде: «Было ли больно, когда Григорий Мелехов лупил его плеткой в «Тихом Доне?» Или: «Трудно ли было сниматься в 60-градусную жару в Сахаре?» Он оставался один на один со львом, вышедшим из клетки, ползал в компании огромного удава по крыше и прыгал с мачты в Черное море в декабре. И считает, что все это просто работа и не стоит ее героизировать. Но поговорить на любые другие темы – пожалуйста, и с удовольствием.

 
Не мхатовский артист

 

– Игорь Борисович, что означает ваша фраза: «Театр я полюбил с детства»? С детства мечтали об актерской карьере?

– Не могу сказать, что со школьных лет я мечтал сыграть, например, капитана Немо или д’Артаньяна, но потребность лицедействовать, изображать, смешить и танцевать у меня была всегда. Не из тех я мальчиков, которые играют в хоккей и в казаки-разбойники по подвалам и чердакам… Когда мама уходила на репетиции – она была балериной, в тридцатые годы работала в Ленинградском мюзик-холле под руководством великого балетмейстера Касьяна Голейзовского, – мне нравилось брать ее грим, рисовать себе усы, бакенбарды, надевать театральные костюмы. И импровизировать… Это были именно импровизации на какие-то героические, романтические сюжеты, но без всякой литературной основы, без текстов и монологов. Помню, из «ценного» реквизита у меня была шпага – настоящая, французская. В 1941 году моя бабушка вместе с мамой, перепуганные войной и запретом на хранение дома любого вида оружия, разломали ее и закопали где-то во дворе.

– Как мама относилась к вашим увлечениям?

– Она не подталкивала, но и не запрещала. А вот бабушка… Бывало, когда я учился во вторую смену, скручивала полотенце и с криком: «Одевайся – в школу пора» бегала за мной по длинному коридору нашей коммунальной квартиры. В детстве я устраивал «кукольные» спектакли: ставил стулья с высокими спинками, накрывал их скатертью, будильником давал звонки к началу представления, созывая всех соседей по квартире… Потом была школьная самодеятельность, хореографическая студия ДК имени Капранова, Ленинградский дворец пионеров, где в ансамбле Исаака Дунаевского я танцевал знаменитую «Тачанку» в постановке Аркадия Обранта. Играли пьесу «Принц и нищий». Я – лорда Гердфорда, а ныне покойный Игорь Горбачев – принца…

Во время войны хореографическое училище вместе с Мариинским театром эвакуировали в Молотов (ныне Пермь). Я учился в восьмом классе. В свободное время выступал в госпиталях, читал раненым Константина Симонова: «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…» Потом оборонный завод… Потом бросил школу и поступил в театральную студию при молотовском драмтеатре. Состав педагогов, которые преподавали нам теоретические предметы, – «сливки» театральной России. Стефан Стефанович Мокульский, Сергей Сергеевич Данилов, Алексей Карпович Дживелегов. Это были столпы культуры! Занимался там полтора года, а уж затем поехал в Москву – поступать в артисты. Подал заявление сразу в четыре театральных вуза и в два из них прошел по конкурсу. Свой выбор я остановил на школе-студии при МХАТе.

– Вы как-то сказали, что среди ваших сокурсников немногие стали известными актерами…

– На курсе нас училось всего девять. Заводилой была Марина Ковалева. Очень рано умер талантливый Саша Михайлов, который снялся в «Двух капитанах», был хорошим артистом Алеша Покровский, но почему-то он расстался с МХАТом и перешел на песни под гитару… Пожалуй, самым ярким и популярным актером стал Миша Пуговкин. Мы очень дружно жили с ним в общежитии, в комнате без двери и окна. Но по окончании студии во МХАТ меня не позвали.

– Почему?

– Потому что посчитали, что я не мхатовский артист. И были правы. А те, кто считался мхатовским, увы, растворились в «театральном молохе».

– Как проводили свободное время студенты вашего поколения?

– Учились. И каждый вечер смотрели великих стариков. В школе Художественного театра была негласная рекомендация «поменьше посещать спектакли других театров», а я как раз шлялся без конца по другим театрам. Да, я смотрел мой любимый мхатовский спектакль «Три сестры» 17 раз, но я пересмотрел и весь репертуар обожаемого мною Камерного театра – мне очень нравилась его театральность, зрелищность, экспрессия, пластика, речь и, конечно, божественная Алиса Коонен. Я ходил в еврейский театр, потому что там бушевали бешеные страсти короля Лира. Любил Вахтанговский.

– Говорят, вы косвенно причастны к тому, что Олег Ефремов поступил в школу-студию МХАТа?

– Он пришел на первый тур, читал «Желание славы» Пушкина, читал замечательно, яростно и всем так понравился, что мы, тогда уже студенты школы-студии, с нетерпением ждали его на второй тур. Но он не пришел. Мы с Толей Вербицким с трудом разыскали его адрес и пришли к нему домой. А он, оказывается, идти в артисты передумал, решил поступать в какой-то технический вуз. Долго его переубеждали… А потом все отучились. Я уехал в Ленинград, Олега пригласили в Центральный детский театр – как мы между собой шутили, «иванушек-дурачков играть», Толя был принят во МХАТ. Когда через несколько лет, создав прекрасный театр «Современник», Ефремов перешел в Художественный театр, он начал игнорировать и избегать всех своих бывших однокашников по школе-студии и тех, кто работал в театре до него. В итоге судьба многих из них сложилась печально, а у Толи Вербицкого – просто трагически. Настоящий, потомственный мхатовец, красавец, он проработал там несколько лет, блистательно сыграл в кино Печорина, а в театре не получал ролей. Не выдержал унижений. Однажды закрылся на кухне и открыл газ…

 

Счастье по билетику…

 

– Итак, во МХАТ вас не взяли…

– Пригласили в Центральный детский театр, но в Ленинграде пропадала наша жилплощадь, пустовавшая всю войну… Пытался поступить в Пушкинский театр, мне устроили пробы, я увлеченно репетировал в пьесе Бернарда Шоу, но… не состоялось. Потом пригласили в театр Комиссаржевской.

Меня приютила семья народного артиста СССР Владимира Ивановича Честнокова и его жены Евгении Владимировны Аскинази. В театральных кругах в Ленинграде это был самый известный дом. Здесь бывали и москвичи Юрий Завадский, Вера Марецкая, Ростислав Плятт, автор оперы «Тихий Дон» композитор Иван Дзержинский с очаровательной женой Женей Каретниковой, художники Александр Тышлер и Натан Альтман с Ириной Щеголевой, светской львицей и необыкновенной красавицей, молодой драматург Саша Володин, режиссеры Кожич, Суслович. Когда они собирались, я сидел в углу на диванчике из красного дерева и впитывал в себя все, что видел и слышал. Там не было разговоров о том, кто купил дачу, какая у кого марка машины. Таких разговоров в домах, в которых, по сути, я вырос и воспитывался, просто быть не могло. Обычно скромное застолье, где на кузнецовской посуде подавались простой винегрет и пироги с капустой и рисом. Помню, Честноков доставал томик «Горя от ума», и они с Виталием Полицеймако читали по ролям: он за Чацкого, Полицеймако – за Фамусова. А вино… Если кто принесет, могли выпить, а нет – было «плодовое» с их дачи. Это было не главное… Где теперь такие люди, где теперь такие актеры? В какой дом может войти молодой актер, чтобы ощутить вкус культуры, искусства, таланта? Может быть, молодые знают, где найти такой дом, – я не знаю…

В театре Комиссаржевской я отслужил семнадцать лет.

– То есть вас не разрывали на части худруки и режиссеры?

– Да, на части не рвали. Правда, храню до сих пор письмо от Михаила Царева с приглашением в Малый театр. Посчастливилось играть в спектакле Товстоногова «Гроза». Но только роль Листницкого в «Тихом Доне» сделала мне всесоюзное имя и определила мою киносудьбу.

– Как вы попали к Герасимову?

– На съемках фильма Григория Козинцева «Белинский», где я играл в массовке, я подружился с двумя его учениками, молодыми режиссерами Стасиком Ростоцким и Вениамином Дорманом. Я в это время уже работал в театре Комиссаржевской, но дружба с ними, личностями очень яркими, интересными, образованными, чудесно знающими поэзию, многое давала мне. В компании с ними весело гуляли – то на яхтах по Финскому заливу, то на охоту ездили, на медведя. И однажды я позвонил – просто чтобы отметиться, мол, я в Москве, а Дорман, которого, как оказалось, Герасимов взял к себе вторым режиссером, вдруг спросил меня: «Ты читал «Тихий Дон»? А знаешь, что там есть роль – Евгений Листницкий? Посмотри-ка и приезжай!» Я бегом в библиотеку… И вот еще до знакомства с Герасимовым я надеваю френч, высокие офицерские сапоги, мне клеят легкие усики и – ведут в кабинет шефа. Там сидели Тамара Макарова, оператор Раппопорт, администратор Кушлянский. Вхожу – подтянутый, в золотых погонах, сапоги блестят. Здороваюсь. Целую руку Тамаре Федоровне, скрывая волнение, и неожиданно для себя с ходу спрашиваю Герасимова: «Сергей Апполинарьевич, у Шолохова описано пенсне Листницкого. Хочу с вами посоветоваться, какое будет лучше, прямоугольное или овальное?» И примеряю оба. Потом Кушлянский рассказывал: «Ты так спросил про пенсне, как будто все остальное уже решено и то, что сниматься будешь ты, – сомнений нет». Все! Вот эти два нюанса – вопрос на уровне профессии и… поцелуй руки Тамары Макаровой (которая, кстати, когда-то танцевала вместе с моей мамой) – разом перевернули всю мою жизнь. Кто-то мне тогда сказал: «Игорь, ты выиграл 200 тысяч по трамвайному билету». Получить роль у Герасимова в шолоховской картине, не будучи его учеником, действительно было равносильно безумному выигрышу…

– Говорят, отрабатывая офицерскую выправку, вы носили стаканы с водой на плечах и побили кучу посуды. И что лихо научились скакать верхом под началом своего деда, служившего в царской кавалерии.

– Побил немного – вовремя перешел на пластмассовые. И насчет «лихо скакать» тоже не совсем так. Мне было лет пять, когда дед привел меня на угол Инженерной и Садовой, где стояла его кавалерийская часть. Вывели лошадей, он посадил меня на одну, и по внутреннему дворику я сделал первые шаги в седле под присмотром деда… Перед «Тихим Доном» была уже настоящая школа верховой езды – мы два месяца занимались в Москве.

В «красные» лицом не вышел

 

– После роли Листницкого посыпались предложения…

– Следующая роль в «Поднятой целине» – тоже поручик, Лятьевский, одноглазый. И после – «Пароль не нужен», «Даурия» и так далее – тоже офицеры. Но роли разные, даже внешне – то с глазом, то без… (Смеется.)

 

– За эти роли, как ни сыграй, не светили ни Сталинские премии, ни звания.

– В то время, даже если в каком-нибудь провинциальном театрике шел спектакль и там была роль Ленина, актер, ее игравший, был обречен на получение звания заслуженного артиста, ордера на квартиру и добавки к жалованью в сто рублей. Он был о-бре-чен! И, конечно, актеры, играющие отрицательные роли, тоже по-своему были обречены. Но для меня в тот момент важнее было само участие, общение с таким режиссером, как Герасимов.

– Вас не приглашали на роль Ленина?

– Зачем? Из 120 картин, в которых я снялся, партийных ролей у меня было всего две – Бонч-Бруевич в картине «Доверие» и секретарь парткома Артюшкин в «Обратной связи». Причем последний был задуман, разумеется, как герой положительный, но не без иронии. Режиссер Трегубович не очень любил Советскую власть за раскулаченных и расстрелянных в Сибири родных и специально пригласил на эту роль меня. Он понимал, что в силу индивидуальности я обязательно использую весь свой арсенал юмора и скрытой иронии, то, что называется «умный не скажет, дурак не поймет». И оказался прав! На премьере в Доме кино – я сейчас не помню, на какое мое слово или фразу или на какой-то жест, – были смех и аплодисменты.

– Как удавалось, играя «классовых врагов», не повторяться?

– Завет Станиславского. Играя злого, найди, где он добр. Даже в «Даурии», играя жестокого карателя есаула Соломонова, я думал о том, что у него есть своя житейская правда, своя любовь, свои дети, мать, человеческие чувства. Я никогда не играл схему. Даже если у моего героя не было положительных фраз, сцен или эмоций, я пытался найти какую-то очеловечивающую деталь. Условно говоря, отдавая приказ о расстреле, можно понюхать красивые цветы или порадоваться закату.

– У вас были трения с режимом из-за дворянского происхождения?

– Из-за происхождения не было, потому что раньше я писал в анкетах, что я «из крепостных». Теперь пишу «из дворян». И то, и другое – чистейшая правда, ведь мои предки – плод любви крепостной Авдотьи Емельяновны Демиденко и сына дворянки, Анны Павловны Шерер, Адама Христиановича. В тридцатые – сороковые годы гордиться дворянским происхождением не рекомендовалось, и мое поколение в этом смысле было не особо болтливо, если вспомнить 37-й год. Второй муж моей мамы погиб в лагерях, маму тоже арестовали… Мне этого никогда не припоминали. Но страх оставался на десятилетия. Помню, в 1968 году в составе делегации Комитета защиты мира я оказался в Китае в разгар культурной революции. Ничего не было понятно, что это такое. Я видел казни, идущих по улицам пожилых арестованных интеллигентного вида с большими камнями на шее, видел, как бьют женщин за то, что у них длинные волосы… Целыми днями шли демонстрации с тысячами портретов Мао… На площади в Пекине, как черные змеи, лежали сотни отрезанных девичьих кос. На каждом этаже в шанхайской гостинице стояли стенды, на них цитатники Мао, брошюры о культурной революции. На русском этаже – на русском языке, на других – на английском и так далее. Но наши сопровождающие брать ничего не разрешали. Мне хотелось узнать, что же в Китае происходит, и я взял несколько брошюрок с цитатами Мао. Когда поезд с делегацией подходил к китайско-советской границе, по радио сообщили: все, что было запрещено, пожалуйста, сдайте… От осознания того, что это будет моя последняя поездка за рубеж, меня охватил ужас. Я решил избавиться от этих брошюрок. Но как? Выбросить в окно? Нельзя, потому что вот уже граница и, увидев летящие бумаги, наверняка вычислят, из какого окна их выбросили. Я иду в туалет (эти помещения в вагоне очень большие), рву на мелкие кусочки цитатники, бросаю их в унитаз, нажимаю на педаль, и… все эти бумажки фонтаном вздымаются от ветра и разлетаются по всему туалету, забиваются в щели, прячутся за трубы… Вот уже граница, а я в ужасе ползаю по полу, собираю, а они опять взлетают… Что вы – трагедия! Слава Богу, обошлось…

 
Был в бане и смылился

 

– Михаил Пуговкин рассказывал, что знаменитый танец «втустепь» для «Свадьбы в Малиновке» он репетировал два с половиной месяца. Вы тоже во многих фильмах танцуете и даже поете…

– Я не обладаю особенными вокальными данными, но танцую с детства. В картине «Зеленая карета» я придумал такой трюк: в одной из сцен мой герой, актер Николай Дюр, в ответ на какую-то реплику тростью сбивает с головы свой цилиндр, ловит его на ногу и потом ногой же возвращает его на голову. Вот это – два месяца пота! Каждый день! Но ужас был в том, что дома это уже получалось всегда, а на съемке шесть дублей – цилиндр на полу. Мой большой друг режиссер Ян Борисович Фрид сердился: «Игорь, мы больше не можем тратить пленку!» Мне было так обидно, что я взмолился: «Еще один дубль!» Получилось! Было снято и вошло в картину…

– Вы капризный актер в плане выбора ролей и режиссеров?

– У меня было только три «громких» случая отказа от роли. Один – у режиссера, у которой я уже снимался в трех картинах. Она предложила мне роль, но в первый съемочный день мне вдруг показалось, что все это настолько вторично, я уже такое играл… Я написал письмо замечательной женщине Надежде Николаевне Кошеверовой с глубочайшими извинениями. Несколько раз отказывался сразу, потому что мне не нравились сценарии. А еще был случай, когда мне понравился сценарий… Это было в Киеве, на студии Довженко, роль очень хорошая, но кто-то из наших актеров сказал мне: «Игорь, да ты что, с ума сошел – сниматься у этого режиссера! Он же жлоб и бандит!» Через несколько дней звонок из Киева, и я сообщаю свои свободные дни. Договорились. И вдруг получаю хамскую телеграмму от этого режиссера с требованием отменить спектакль в театре и немедленно прилететь на съемки. Я понял, что с ним лучше не начинать. Был еще случай. Я начал работу в одной картине. Первая сцена в бане – мы все парились, выбегали на мороз, прыгали в снег. Все это снимали в Москве, на территории какой-то воинской части. После съемок, чтобы не простудиться, я выпил стакан водки и захмелел… А режиссер, оказывается, договорился, что после съемки мы выступим в клубе этой воинской части с концертом, в благодарность за баню. Я отказался, и мы с Калягиным уехали по домам. Несмотря на то что режиссер фильма Виктор Трегубович был мой близкий друг, он дал на «Ленфильм» телеграмму: «В связи с непрофессиональным отношением…» Короче, он отстранил меня. И в картине вышло так: я моюсь в бане, а потом мой персонаж куда-то растворился, смылился…

Подарок Судьбы

 

– Вопрос самый банальный – ваша любимая кинороль.

– Роли – как влюбленности. Ты увлечен и ты счастлив, если это взаимно. Жизнь кажется прекрасной… Проходит время, и ты встречаешь другую… роль, другую любовь и вновь теряешь голову… Хотя, конечно, есть «этапы большого пути». Есть фильмы, которые определили мою актерскую судьбу. Не будь их, ничего бы не было. Такими в моей карьере я могу назвать и «Поднятую целину» режиссера Иванова, и «Гамлета» Козинцева. Другой пласт ролей – «Зеленая карета», «Летучая мышь», «Собака на сене» – иной жанр, музыкальный, эксцентрика, юмор, ирония. Потом идут «Приключения принца Флоризеля». Каждая из картин имеет свою биографию, и я не могу выделить ни одну. А «Гамлет» со Смоктуновским и четыре картины с Олегом Далем – просто подарок судьбы.

Но со Смоктуновским и Далем надо было ухо держать востро.

– В каком смысле?

– Оба очень любили импровизировать. Я это тоже люблю, но у них все-таки первая скрипка. И Даль совершенно «увядал», когда его импровизацию партнеры не подхватывали. Ему было скучно играть «по нотам». А Смоктуновский вообще каждый раз играл по-разному. Козинцев потом мучился – не мог выбрать дубль, все были интересны по-своему.

– Это правда, что у Даля был тяжелый характер?

– Да, у него был нелегкий характер. Он был человек закрытый, малообщительный. В первых трех картинах мы снимались, практически не общаясь и только на «вы». А на съемках «Флоризеля» что-то «щелкнуло» – были совместные ужины в гостиничных номерах, исповедальные беседы, разговоры о смерти. Едем в автобусе по Каунасу, навстречу возница с фонарями, черные попоны – похоронная процессия. «Смотрите, Игорь Борисович, как здесь красиво хоронят… А меня повезут по Москве в автобусе, в закрытом гробу, как неинтересно…» И вдруг: «А вы придете на мои похороны?» Я не был на его похоронах, но совесть моя чиста, потому что я организовал два вечера его памяти – в Москве и Ленинграде.

– Давно замечено, чем талантливее человек, тем трагичнее судьба. Трудно найти Мастера благополучного от начала и до конца…

– Я играл с Марией Ивановной Бабановой. Актриса великая, а судьба трагическая. Эммочка Попова из БДТ, с которой в молодости играл из пьесы в пьесу… Ленечка Быков, у которого я снимался, Олег Даль, Кеша Смоктуновский, Луспекаев – все великие, а финалы печальные.

– У вас часом не случались бурные романы на съемочной площадке? Например, с вашей партнершей по «Тихому Дону» Элиной Быстрицкой?

– А зачем мне надо было портить отношения с Герасимовым? (Загадочно улыбается.) Нет, там я был влюблен в Наташу Архангельскую. Еще мне очень нравилась красавица Зинаида Кириенко – мы с ней до сих пор в добрых, дружеских отношениях, встречаемся на разных фестивалях. Зина очень достойная женщина и глубокая актриса.

– Почему актеры чаще других становятся героями невероятных «басен», сплетен? Стоит какой-нибудь паре сыграть любовь, их тут же и «поженили».

– Во-первых, зрителю интересно, что происходит за кулисами. Во-вторых, если роман в сюжете и возникает, то может перейти в жизнь. Но до свадьбы это редко доходит.

– Тогда расскажите, как у вас все-таки до свадьбы дошло.

– Это был 1958 год… Мы с Ларисой были знакомы со школы – до войны даже вместе играли сцену из «Бориса Годунова», я был Димитрием, а она Мариной Мнишек. Война разметала нас по разным городам. Встретились в Москве. Лариса училась в полиграфическом институте, а я в школе-студии МХАТа. У каждого была своя личная жизнь. Мы дружили. Даже попадали в одни компании – она со своим возлюбленным профессором, а я со своей подругой. А потом… Были вместе в Дагомысе. Как-то проходили мимо тира, и я предложил Ларисе пострелять. Она спросила: «А что мне будет, если выбью 10 очков из 10?» Я, зная, что она держит винтовку первый раз в жизни, говорю: «Тогда я женюсь на тебе!» И она ни разу не промазала. Я, как честный человек, женился, и прожили мы 30 лет. Внучки-близняшки. Одна похожа на нее, другая на меня.

– А если бы она не выиграла пари?

Режиссер Алмазов из фильма «Без видимых причин», 1982 год. Игорь Борисович любит играть «людей театра», добрых, талантливых, с душой нараспашку…

– Наверное, все равно бы женился.

– Чем занимается ваш сын?

– Алексей – индолог по профессии, востоковед. Но работает в Штатах не по специальности. Занимается компьютерно-телевизионным бизнесом в странах Востока. Прошлым летом приезжали ко мне. Девочки в восторге от России. Ходили на мои спектакли. Одна даже всерьез решила стать артисткой.

Актеры шутят

 

– В театральной среде вы известны как мастер розыгрышей. Какой считаете самым удачным?

– Розыгрыши в пору театральной молодости – с очками Алисы Фрейндлих и с волосами на груди в спектакле «Битва за жизнь» – описаны уже и не раз. А вот однажды моей очередной «жертвой» стала Нина Ургант. Выступали в сборном концерте, она пела свою песню из фильма «Белорусский вокзал». И вдруг на сцену поднялась простая и, судя по всему, не очень адекватная женщина и что-то положила на стоящий в глубине сцены столик. Нина ее не видит – поет. Зал наблюдает. Оказалось, что женщина оставила там 50 рублей. Нина была смущена и даже возмущена. Не найдя «дарительницу», кому-то отдала деньги. Через два дня я ей звоню: «Нина Николаевна? Добрый вечер! С вами говорят из 25-го отделения милиции. К нам поступила информация о том, что вы берете взятки от зрителей. Прямо во время концерта. Потерпевшая утверждает, что вы занимались вымогательством на глазах у переполненного зала. И вторую песню согласились спеть только при условии, что вам за нее выложат 50 рублей. Подобное имело место?» Перепуганная Нина начала что-то лепетать и извиняться: якобы зрительницу не видела, деньги не требовала. «Деньги брали?» – спрашиваю строго, как можно натуральнее. «Нет… то есть я их нашла, но отдала кому-то из рабочих сцены…» – «Ах, все-таки брали… нам придется провести очную ставку». И тут я хмыкнул – она меня узнала!

– Ваши партнеры и друзья, зная эту вашу «слабость», опасались вас?

– У меня есть закон: розыгрыш никогда не должен быть обидным, оскорбительным и не должен наносить моральный и тем более материальный урон. Оскорбить человека – это не розыгрыш, это хулиганство! Другое мое правило: от розыгрыша обязательно должны получать удовольствие обе стороны, не знаю, кто больше. Я, например, предчувствуя развязку, просто от нетерпения балдею. Старые мхатовские актеры очень любили это занятие. Качалов и Москвин на пари входили, к примеру, в парадное, раздевались догола, поднимались на лифте на пятый этаж, прятали свои вещи и, прикрывая причинные места, звонили в первую попавшуюся дверь и говорили: «Простите, мы подкидыши!» Остальное было не важно, узнавали их или нет. Иногда давали одежду, иногда захлопывали перед их носами дверь… Проигравшие пари – Леонидов или кто-то еще – оплачивали гульбу в самом шикарном ресторане. Меня тоже несколько раз разыграл мой друг, замечательный режиссер Владимир Воробьев. Однажды его театр гастролировал в Одессе. А я там снимался. Воробьев уговорил меня на бессловесный проход в спектакле из одной кулисы в другую, в шортиках и обязательно с сачком для ловли бабочек. Я согласился. Полдня потратил на поиски необходимого костюма – шортиков, сачка и прочих смешных атрибутов. Вечером явился к спектаклю. Воробьев был изумлен и ошарашен, долго извинялся. Не мог поверить, что я так доверчив и наивен. Но я не обиделся.

– А что вы думаете по поводу знаменитой эпиграммы Валентина Гафта, посвященной вам: «Всегда в лосинах, эполетах, Он скромненько стоит бочком. Изящен, молод не по летам, И…»

– «х… вост по-прежнему торчком!» (Улыбается.)

– Вот именно!

– Это мне делает честь. При своем остром и подчас язвительном уме Валя очень избирателен в «жертвах» для своих эпиграмм! И я у него в прекрасной компании. Спасибо!

 
Возвращенец

 

– Игорь Борисович, вы как-то обмолвились, что со скандалом покидали сцену на 17 лет. Причина?

– У меня не было другого выхода из того унизительного положения, в которое тогда меня поставило новое руководство театра Комиссаржевской. Я покинул театр и много снимался в кино. Но привычка выходить на сцену была так велика, что я заболел. Страдал, даже обращался к психиатру. Мне казалось, что если меня коснуться, то я рассыплюсь. Я уехал к морю. В санатории, по счастью, оказался Евгений Матвеев. Мы сидели на пустынном берегу и вроде бы отдыхали. Но в шесть часов вечера, когда все актеры мира идут гримироваться, я сходил с ума. Потом кино закружило, я немного смирился. Снимался в четырех-пяти картинах в год. Играл и с Авой Гарднер, с Элизабет Тейлор в «Синей птице», с венгерским актером Имре Шимковичем в картине «Ференц Лист», у немцев в «Гойе», у американцев в «Истории Аляски», в Алжире, в Марокко в фильме «Война трех королей»…

– Как вы считаете: где более удачно сложилась ваша жизнь – в кино или в театре?

– Главное для актера – востребованность. Душа – в театре. Популярность – в кино, где замечательные кинозвезды России были моими партнерами. В 1984 году режиссер Юрий Аксенов пригласил меня в Театр комедии. Соскучившись по сцене, я принял предложение не задумываясь. «Вам понравилась пьеса?» – спросил меня режиссер. «Когда первая репетиция?!» – ответил я.

– И как себя ощущали в роли возвращенца?

– Волновался. Роль бенефисная. Коллеги внимательно разглядывали. Пришел на репетицию подготовленным. Наверное, после 17-летнего сценического воздержания азарт во мне горел, он и сработал… К слову сказать, рецензент, который оценивал спектакль «Все могут короли», назвал уникальным случай, когда актер оставляет сцену на такой срок, а потом возвращается, и небезуспешно. Сыграли мы спектакль около трехсот раз.

– Вы веселый человек, контактный?

– Контактный – да! Но веселый – нет, скорее, с годами становлюсь печальнее… «Я теперь скромнее стал в желаньях… Жизнь моя, иль ты приснилась мне?»

– Это написал всего лишь тридцатилетний Есенин…

– Видно, ко мне с запозданием пришли эти мысли. Причина? Я понимаю, что не вписываюсь в сегодняшний экономический мир. Не очень дружу с «сильными мира сего». Люблю свой Английский клуб, Всемирный клуб петербуржцев. Там мне уютно. А если чувствую, что меня зовут для престижности того или иного мероприятия – лицо показать, стараюсь вежливо избегать подобных тусовок.

– Где сегодня можно увидеть артиста Игоря Дмитриева?

– Я работаю в Театре комедии имени Акимова. Играю там два названия. Параллельно вот уже несколько лет играю в Театре русской антрепризы имени Андрея Миронова. Там у меня моноспектакль «Поэзия серебряного века», в жанре мелодекламации, с пианистом и гитаристом. Я воскресил этот жанр, уничтоженный после революции как мещанский, упаднический. С удовольствием играю в БДТ в спектакле «Таланты и поклонники», поставленном Николаем Пинигиным. Только что закончил сериал «Бедная Настя». Там россыпь молодых актерских бриллиантинов, помимо популярных звезд. Играю в Москве в антрепризном спектакле по пьесе Р.Харвуда «Квартет». Режиссер Роман Мархолиа пригласил международный состав: Барбара Брыльска (Польша), Кахи Кавсадзе (Грузия), из Петербурга Светлана Крючкова и я. Несмотря на сложности «воссоединения», уже сыграли 30 спектаклей.

– И последний вопрос: можно сказать, что народный артист России Игорь Дмитриев в полном порядке и мы его еще увидим и на сцене, и в кино?

– Актер никогда не бывает «в порядке», а тем более, с возрастом, «в полном». Когда перед 85-летним юбилеем к великому актеру МХАТа Прудкину пришел журналист с вопросом о планах, Марк Исаакович ответил: «Все бы вроде хорошо, но нет творческой перспективы…» А я отвечу вам: у английского поэта Роберта Бернса есть такие строчки: «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать».

Фото из архива И.Б. ДМИТРИЕВА


Авторы:  Андрей КОЛОБАЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку