ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

Взрыв на бульваре Ататюрка

Опубликовано: 1 Июня 2000 00:00
0
2222
"Совершенно секретно", No.6/133

 
Анатолий КУРЧАТКИН, писатель

Франц фон Папен

В своей книге «Разведка и Кремль» Павел Судоплатов пишет об этом эпизоде деятельности советской разведки очень кратко: «В 1941 году Эйтингон был направлен в Турцию и пробыл там почти весь 1942 год под именем Леонида Наумова. Там он готовил покушение на Франца фон Папена, тогдашнего германского посла в Турции. По слухам, фон Папен должен был возглавить правительство Германии в случае отстранения Гитлера от власти генералами вермахта. Это открывало путь к сепаратному миру между Германией, Англией и США. Попытка покушения оказалась неудачной – наш агент-болгарин нервничал, и бомба взорвалась раньше времени у него в руках. В результате сам он погиб, а фон Папен отделался лишь легкими царапинами».

Известный писатель Анатолий КУРЧАТКИН завершил работу над романом «Победитель» – художественно-легендированной историей жизни одного из известнейших советских разведчиков, который реально и осуществлял операцию по ликвидации германского посла. Предлагаем вниманию читателей «Совершенно секретно» страницы романа, рассказывающие о покушении.

Стамбул ошеломил Георгия М. Уже одно сочетание небесного средиземноморского ультрамарина над головой и водного ультрамарина Золотого Рога, безмятежно лежавшего между холмистыми берегами, рождало ощущение праздника. Он полюбил ходить по городу, особенно по его торговой части – Галате, заходить в лавки, прицениваться к товарам. Его профессиональный взгляд выискивал в пестром убранстве лавок мелкие, незначительные детали, которые могли бы свидетельствовать, что лавка на самом деле служит местом конспиративных встреч или прикрытием для радиопередатчика, скрытого где-нибудь в задней комнате. Он и сам встречался в такой. Однажды, воспользовавшись тем, что хозяин одной подозрительной лавки – чернобородый чернолицый араб – жарко увлекся спором с другим покупателем, Георгий М. принялся перебирать один за другим висевшие ковры, за которыми будто бы была глухая стена, а по его ощущению – вход в тайное помещение, – о, как бросился, прервав свой спор, к нему араб, как ударил по рукам, как заверещал, дико тараща глаза, и принялся подталкивать толстым животом к выходу! Чья точка тут была оборудована? Конечно, прежде всего думалось о немцах, они тут паслись едва не открыто, в немереных количествах, но равным образом то могла быть и английская точка, и американская, и японская.

– Ну и зачем ты ее обнаружил? – с осуждением проговорил Эйтингон, когда Георгий М. вечером рассказал ему о своем открытии. – Что нам теперь, другое торговое место покупать? А там рядом тоже что-нибудь вроде того окажется. Не знали и не знали. А теперь беспокойся.

– Придется перевербовывать, – самым серьезным тоном отозвался Георгий М.

– Чего?! – вскинулся Эйтингон. И тут же, осознав иронию в словах Георгия М., подхватил: – Поручаю тебе и заняться. К завтрашнему утру представить план перевербовки. И чтоб ко дню Красной Армии уже вовсю пахал на нас!

Георгию М. нравилось работать с Леонидом. Удивительно легко и просто было с ним. Все с юмором и в высшей степени спокойно, а за этим ощущались холодная, трезвая основательность и абсолютная надежность. Присутствие здесь Эйтингона обещало задание чрезвычайной важности.

* * *

Когда выходил из консульства, где жил, едва не каждый раз Георгий М. обнаруживал за собой хвост. В наблюдении не было ничего необыкновенного, следили почти за всеми советскими, а он к тому же был новым человеком в колонии – странно, если б его оставили без внимания. Следить, кстати, могли не турки, а немцы. После договора с турками о добрососедстве и ненападении они вели себя здесь как дома.

В его обязанности входило опекать доставленного им из Болгарии товарища. Парню было двадцать шесть лет, он с восторгом цитировал речь Димитрова на процессе по обвинению его в поджоге рейхстага и ненавидел своего царя Бориса, пропустившего через страну немцев в Югославию. По-русски он говорил весьма прилично, мечтал поехать в Советский Союз, и после выполнения задания мечта его должна была осуществиться. Правда, что за задание, не знал пока и Георгий М. Вернее, не знал – кого точно. А то, что кого-то ликвидировать, – сомневаться не приходилось. Плохо было, что парень не прошел школы войны и, значит, у него не выработалось привычки к смерти. Это могло помешать ему в последний момент. Георгий М. поделился своими опасениями с Эйтингоном. Леонид, ничего не ответив, похватал пальцами подбородок, похмыкал. Но спустя две с небольшим недели в той самой конспиративной лавке в Галате, что служила Георгию М. местом встреч, его ждал приехавший нелегалом Тимашков – тоже по должности руководитель отделения в Особой группе, как и сам Георгий М. Но главной специальностью Тимашкова было взрывное дело. Он умел монтировать самые хитроумные устройства, за что Судоплатов его и ценил, и раз он появился здесь, предстоящая операция рассматривалась руководством комиссариата как задание высшей государственной важности. Может быть, в Турцию планировался приезд самого Гитлера...

– Что, будем взрывать? – в своей обычной легкомысленной манере проговорил Тимашков, когда все приветы из Москвы, в том числе и от семьи, эвакуированной в Кемерово, были переданы. – Вон, у меня тут с большим запасом, – кивнул он на сверток в блекло-красной бумаге в углу на полу. – Восемь с половиной кагэ английского пластита. Любимая взрывчатка генерала Канариса. Сделаем «немецкий след».

Восемь с половиной килограммов! Георгий М. внутренне присвистнул. Это все равно что двадцать килограммов тротила. Мощный планировался взрыв вместо пули.

* * *

На одном из приемов в посольстве Эйтингон, имевший официальной крышей журналистскую аккредитацию, познакомил Георгия М. с сотрудником торгпредства Леонидом Корниловым. Корнилов был задорно-курнос, вихраст, лет тридцати с небольшим, но по уверенности, с которой держался, по особой закрытости, непроницаемости взгляда Георгий М. тотчас узнал в нем человека той же профессии, что и они с Леонидом. Это Эйтингон и подтвердил.

– Знайте друг друга на всякий случай, – знакомя их, сказал он. – Может быть, придется посотрудничать...

День шел за днем, минул Новый год, начался январь. Спокойная, мирная жизнь в Стамбуле, когда там, на родине, ежедневно стреляли, бомбили, убивали, казалась чем-то диким, преступным. Георгию М., как и его подшефному, хотелось скорее совершить то, ради чего здесь находились. Легенда, по которой он прибыл в Турцию, не предполагала слишком долгого его пребывания на берегах Золотого Рога. Он будто бы был историком и приехал в Стамбул копаться в консульских документах, необходимых для его диссертации. Сколько можно копаться в документах, когда у тебя на родине война...

Шла уже вторая половина января. Георгий М., вернувшись вечером из театра, куда ходил вместе с моряками застрявшего в стамбульском порту сухогруза, обнаружил на двери своей комнаты записку Эйтингона: «Тов. Павлов! Очень интересуюсь вашим впечатлением от спектакля. Срочно нужно для моей корреспонденции. Не стану возражать, если вы меня разбудите и в 1.00 ночи». Записка свидетельствовала, что у Эйтингона имеется сообщение чрезвычайной важности.

– Привет, товарищ Павлов, привет! – в своей ироничной манере встретил Эйтингон Георгия М. – Пришли поделиться со мной вашими впечатлениями от спектакля? Я бы хотел послушать их на свежем воздухе. Как вы насчет прогулки? – И, когда спустились во двор консульства, захрустели гравием дорожки, проговорил уже без всякой иронии: – Поступил приказ начинать операцию. Задача, я полагаю, ясна?

* * *

Посол Германии фон Папен стоял в догадках Георгия М. на последнем месте. Он думал о министре иностранных дел Риббентропе, прикидывал, не может ли это быть даже Гитлер, но о фон Папене особенно и не думалось. А ликвидировать требовалось именно его.

Старый лис, обеспечивший дипломатическое прикрытие аншлюса Австрии в 39-м году, мастер международных интриг, вел усиленную обработку турок, вынуждая их к вступлению в войну на стороне Германии. По сведениям, поступившим из Берлина, за последнее время ему удалось весьма основательно продвинуться в этом вопросе, осторожные турки начали склоняться к тому, чтобы открыть против Советского Союза военные действия, количество их войск неподалеку от границы с Советским Союзом все увеличивалось. А окажется на месте фон Папена другой, не обладающий его поразительным умением выкручивать руки, и турки, вероятнее всего, останутся нейтральны.

На следующий же день после получения приказа о начале операции за германским послом началась слежка. Георгий М. инкогнито, не ставя в известность турок, съездил в Анкару, самолично прогулялся мимо немецкого посольства, мимо дома фон Папена. В принципе задача была довольно проста. Посол по утрам, практически каждый день, ходил в посольство пешком, бульвар Ататюрка в это время отличался замечательной пустынностью, главное – болгарскому товарищу после ликвидации суметь быстро покинуть место покушения. Впрочем, это тоже не бог весть как сложно. Подготовить машину или мотоцикл, ждать невдалеке – и, как только все свершится, подлететь туда, подхватить болгарина и умчаться. Машину или мотоцикл – что там будет – бросить через пять минут где-нибудь в еще более пустынном месте.

Несколько раз под покровом темноты Георгий М. приводил болгарского товарища в консульство, стрелял с ним в подвале по самодельным мишеням. Рука у болгарина была твердая, стрелял он прилично. И все же Георгий М. не был уверен, что пистолет вполне надежная штука. Одно дело – садить по мишени и другое – по человеку, будь это даже сам Гитлер. Георгий М. посоветовался с Эйтингоном еще раз, и они окончательно решили: пистолет в кармане на всякий случай должен лежать, но только на всякий случай, а саму ликвидацию проводить все-таки при помощи бомбы.

* * *

Две недели спустя в одной анкарской автомастерской стоял наготове собранный из разномастных деталей, нигде, ни на кого не зарегистрированный мотоцикл. Осталось только найти умелого водителя, который не побоится сразу после взрыва промчаться мимо болгарского товарища и подхватить его, – и можно приступать к ликвидации.

Сесть за руль самому, как, равным образом, самому стрелять или бросить бомбу в фон Папена – это исключалось. Ничего явного, неопровержимо указывающего на Советский Союз как на организатора покушения. И в случае успеха, и в случае неудачи.

Мотоциклиста нашли. Его подготовку к акции взял на себя Тимашков. О Георгии М. мотоциклисту знать не следовало. В случае провала Тимашков исчезал, кто он, откуда – иди проверяй, а Георгий М. – это советское консульство, тут ни искать, ни доказывать. Достаточно того, что его знал болгарский товарищ.

19 февраля Тимашков прислал из Анкары сообщение, что у него все в полной готовности. 20-го одним поездом, но в разных вагонах Георгий М. с болгарским товарищем выехали из Стамбула. Бомба, изготовленная Тимашковым из половины привезенного пластита, была уже в Анкаре, пистолет – на всякий случай – Георгий М. вез с собой.

В Анкаре они поселились в гостинице «Торос». Болгарин – по документам македонского беженца, студента Стамбульского университета Омера, Георгий М. – по документам какого-то поляка, перебравшегося в Турцию из оккупированной немцами Югославии. Документы были подлинные. Их на время «одолжил» Степан Поточник, коммунист-словенец из подпольной группы, которую Георгий М. успел сбить в Стамбуле. Правда, Степан Поточник даже не был знаком с Георгием М. Он работал на своих товарищей-турок.

* * *

За два дня до покушения бомба была у Георгия М. в гостинице. Тимашков изготовил ее без всякой оболочки, чтобы не дала осколков, с направленной взрывной волной, которая должна была пойти вверх, – стой спокойно в десятке метров от места взрыва в полный рост и ощутишь лишь легкий удар жаркого воздуха. Мотоциклист тоже был наготове, ждал сигнала.

Неожиданно возникла сложность с болгарским товарищем. Он вдруг стал настаивать на пистолете, отказываясь от бомбы. Похоже, запаниковал, опасаясь, что взрыв достанет и его.

Георгий М. понимал его и не осуждал. Другое дело, что сам мог довериться мастерству Тимашкова куда с большей легкостью, а кроме того, ему было не двадцать шесть лет, а чуть ли не вдвое больше, и много раз он уже прощался с жизнью, чтобы бояться рискнуть ею вновь. Но между тем требовалось заставить парня применить бомбу, а не пистолет.

– Да ты что, трус? – насмешливо спросил Георгий М., жестко глядя в его плывущие, белые глаза.

– Не нужна бомба, я буду стрелять, – проговорил тот.

Георгий М. – советник монгольского правительства по охране границ. Монголия, 1931 г.

– Это я уже слышал. Стрелять. Конечно. А если осечка? А если вдруг патрон перекосит? Нам нужно наверняка. Речь идет о судьбе мира. Не меньше. В твоих руках судьба мира. Ты понимаешь?

– Я понимаю. – В глазах болгарского товарища появилась враждебность.

Вот это Георгию М. уже не понравилось.

– Значит, слушай, – сказал он уже без всякой усмешки, даже без всякой интонации – безжизненным, мертвым голосом, таким голосом любил говорить в свою пору Ягода. – Тебя никто за это дело не просил браться. Сам захотел. Теперь отступать некуда. Не сделаешь как нужно – пощады не жди. Достанем из-под земли. Да и куда тебе теперь? Как ты без нас? У тебя что, есть выбор?

Парень прерывисто втянул в себя воздух и выдохнул. Враждебность в его взгляде исчезла, сменившись подавленностью.

– Зачем ты так... Какой я враг... Что значит – выбор, никакого выбора... – забормотал он.

– Именно, – кивнул Георгий М. – Выбора нет. Бомба. – И позволил голосу окраситься живой интонацией. – Ты не должен думать ни о чем дурном. Ты должен думать о том, как тебе повезло. Тебе повезло: быть исполнителем воли самого вождя мирового пролетариата – товарища Сталина!

К лицу парня медленно стала притекать кровь.

– Но я бы хотел иметь с собой пистолет, – сказал он хрипло. – На всякий случай.

* * *

В день покушения, проснувшись, Георгий М. открыл глаза с созревшей где-то в глубинах его сознания идеей. Он по-прежнему не был уверен в болгарском товарище. И эта неуверенность, видимо, заставила мозг работать всю ночь. Встав, он первым делом взял пистолет, который должен был отдать вместе с бомбой болгарину, вытащил обойму, выщелкнул на ладонь два патрона и, раскачав пальцами, вытащил из них пули. Вставил пустые гильзы обратно в обойму и вогнал ее на положенное место. Теперь, если бы болгарский товарищ все же захотел воспользоваться для покушения пистолетом, это у него не получилось бы. Нажмет спусковой крючок раз, нажмет другой – третий не нажмет точно. Волей-неволей придется воспользоваться бомбой.

Бомбу – продолговатый тяжелый сверток – болгарин положил во внутренний карман куртки. Подвигал плечами – не мешает ли.

– Держи. – Георгий М. подал ему пистолет. – Рекомендую в правый задний карман. Удобно вытаскивать.

Парень молча кивнул. Он снова был бледен, губы сдернулись в тонкую суровую нитку.

Георгий М. обнял его. Болгарин ответно прижал Георгия М., но слабо, как бы через силу.

– Не волнуйся, – сказал Георгий М. – Все будет хорошо. Осечки не должно быть ни в коем случае. Все надежно.

Он испытывал к парню сосущую отцовскую нежность. Болгарский товарищ по возрасту совершенно спокойно мог быть ему сыном.

* * *

С Тимашковым Георгий М. сошлись на присмотренном перекрестке за несколько минут до того, как в глубине бульвара должен был появиться немецкий посол. Взмахнули приветственно руками – будто бы встретились, обрадовались друг другу старые знакомые, остановились, начали – глядя со стороны – оживленный разговор.

Возникшая вдали точка оказалась не одним человеком, а двумя. Немного погодя стало ясно, что идут мужчина и женщина. Возможно, это не фон Папен. А может быть, он шел с женой... Георгий М. вгляделся. Да, фон Папен. И, скорее всего, с женой. Но выбора не было. Значит, вместе с женой.

Позади посла, метрах в тридцати, вывернув из-за угла, появилась еще одна фигура. Георгий М. по свободной куртке, по раскачивающейся походке узнал болгарского товарища.

– Выдвинулся, – сказал он Тимашкову, который стоял так, что не мог наблюдать за бульваром.

Фон Папен с женой шли неторопливым, размеренным, полным ощущения своей значительности шагом. Левая пола длинного зимнего пальто немецкого посла на каждый шаг левой ногой отметывалась в сторону, проблескивая красным атласом подклада. Георгий М. мог уже разглядеть аккуратную седую щеточку усов на его узком, длинном лице, сухие скобки морщин от крыльев носа. Даже выражение лица фон Папена: сдержанно-ироничное, барски-холодное.

Болгарский товарищ стремительно догонял идущую перед ним пару. Расстегнутая куртка свидетельствовала, что он приготовился применить бомбу. Расстояние между ним и Папенами сократилось метров до пятнадцати. Рука парня поднялась к груди, исчезла под курткой, задержалась там на несколько секунд и вынырнула наружу с красным свертком.

– Взял наизготовку, – сказал Георгий М. Тимашкову.

Но в следующее мгновение болгарин суетливым движением затолкал сверток обратно и метнул правую руку к заднему карману брюк.

– Дьявол! – не смог удержаться Георгий М.

Однако болгарин, подержав руку в брючном кармане, вытащил ее оттуда пустой, затем шаг его замедлился, он стал отставать от Папенов.

– Что-то не так, да? – спросил Тимашков, поняв по лицу Георгия М., что происходит нечто непредусмотренное.

Георгий М. не ответил. Он принял решение. Быстро расстегнул верхнюю пуговицу своего бобрикового пальто, выхватил из внутреннего кармана пиджака документы, по которым находился в Анкаре, и сунул их Тимашкову.

– Если он сейчас этого не сделает, это сделаю я.

– Ты сошел с ума! Не удастся уйти – все, конец. Мало что схватят – засветишь страну.

– Меня не схватят. А Леонид пусть придумывает, куда я делся.

Разговаривая с Тимашковым, он смотрел на болгарского товарища и удаляющихся от него фон Папена с женой. Расстояние между ними все увеличивалось. Еще десяток метров, наметил для себя Георгий М., и он летит к парню, отбирает у него бомбу, догоняет фон Папена...

Болгарин, передвигавший ноги с такой вялостью, что казалось, перебирает ими на месте, вновь рванул вперед в то самое мгновение, когда Георгий М. уже сгруппировался для броска. Расстояние между ним и Папенами стало стремительно сокращаться. Рука парня во второй раз выхватила красный сверток.

Георгий М. в зале суда

Минуло еще одно невыносимое по напряжению мгновение – и болгарин, прижимая красный сверток левой рукой к груди, подняв правую вверх, резким, сильным движением бросил ее вниз.

* * *

Свершилось. Теперь от болгарского товарища, можно сказать, ничего не зависело. Только бросить – и все. Изготовленный Тимашковым терочный взрыватель был приведен в действие, через несколько секунд бомба неизбежно должна была взорваться. И раз парень решился дернуть шнур взрывателя, то неизбежно должен был и метнуть бомбу. Хотя бы для того, чтобы отшвырнуть ее от себя.

Раз, два, три, четыре, ненужно отсчитывал про себя Георгий М. Но... почему же он не отбрасывает от себя? Время уже подошло, вот если метнуть сейчас, еще, пожалуй, можно успеть, а вот сейчас... все, уже все!

Фонтан ослепительного, яркого, желтого солнечного огня ударил из того места, где только что был болгарский товарищ. Расширяющейся кверху воронкой, расштриховав свой конус частицами того, что было парнем, обозначила себя ударная волна. Фон Папен с женой от ее толчка упали на землю. Но было совершенно ясно, что их могло лишь контузить, и, вероятней всего, довольно легко. Вокруг звенели выбитые стекла.

– Капут? – скорчив гримасу недоумения, будто удивился – что там случилось? – повернулся Тимашков на звук взрыва.

– Капут, – отозвался Георгий М. – Мой подопечный...

Он понял, что произошло. Парень не смог заставить себя метнуть бомбу. Рвануть шнур взрывателя – это все, на что его достало. Рванул – и его хватил ступор. Он просто перестал соображать, что происходит...

Мотоциклист, на бешеной скорости несшийся по бульвару, затормозил около лежавших на тротуаре, покрутил головой в поисках того, кого должен был подхватить.

Фон Папен пошевелился, поднял руку, похоже, позвал на помощь. Мотоциклист еще раз быстро покрутил головой, затем соскочил на землю, бросил мотоцикл на подножку и метнулся к Папенам. Помог подняться послу, его жене...

Из разбитых окон высовывались головы, бульвар стремительно заполнялся людьми. Любопытство простолюдинов было сильнее страха перед возможным продолжением происшедшего. Из дома, неподалеку от которого стояли Георгий М. с Тимашковым, высунулась женщина, что-то прокричала. Георгий М., изобразив недоумение, развел руками: непонятно что!

Следовало уходить. Поправить случившееся было невозможно. Возле Папенов собралась уже изрядная толпа. От площади Улус бежали двое полицейских. Мотоциклист теперь пойдет свидетелем. Хватит ему твердости стоять на том, что он просто проезжал мимо? Мотоцикл у него незарегистрированный...

– Тебе прямо сегодня лучше бы и уехать, – посоветовал Георгий М. Тимашкову.

Тот согласно кивнул, и они разошлись.

* * *

Тимашкову Георгий М. порекомендовал исчезнуть из Анкары прямо сегодня, но ему самому уехать было невозможно. Несомненно, все гостиницы будут взяты под особое наблюдение, а он, вселяясь, указал датой выбытия завтрашний день, и его неожиданный отъезд привлечет внимание. А удалось бы уехать, у поляка, одолжившего свои документы Степану Поточнику, могли начаться такие неприятности, о которых не хотелось и думать. Его настоящие документы в этой ситуации оказывались сплошным минусом.

В гостинице Георгий М., воспользовавшись ключом от номера болгарского товарища, осмотрел комнату, уложил в чемодан все вещи покойного и, закрыв номер, перенес чемодан к себе. В течение нескольких часов, так, чтобы не привлечь внимания к своей комнате, он потихоньку сжигал вещи болгарина и, разломав на куски фибровый чемодан, спустил мелкие куски в унитаз, а крупные завернул в газету и, отойдя подальше от гостиницы, выбросил в кучу мусора на строительной площадке. От болгарского товарища остались только документы на имя Омера. Через день настоящий Омер получит их обратно. Неприятностей за внезапное исчезновение из гостиницы без оплаты проживания ему не миновать, но уж как-нибудь он из них выпутается.

Возвратившись в гостиницу, Георгий М. у стойки портье увидел двух молодых людей в гражданском с одинаковым высокомерно-суровым выражением лиц. Их принадлежность к секретной полиции была оттиснута в этом выражении. Точно такое же выражение лиц было у молодых сотрудников НКВД.

Георгий М. поднялся к себе, лег на кровать, обдумывая ситуацию заново. Встреча с агентами секретной полиции заставила его поставить себя на их место, и первое, что он понял, – тщетность своей надежды возвратить настоящему Омеру документы прежде, чем до того доберутся. О том, что проживающий в гостинице человек по имени Омер не вернулся сегодня в гостиницу, станет известно полиции этой же ночью, и завтра утром настоящий Омер будет уже на допросе. Не стоило и трудиться, уничтожая вещи.

Второе, что он понял, – раз они здесь, значит, могут начать проверку подозрительных личностей прямо сейчас. И вполне вероятно, он, как поляк, может показаться им именно такой личностью. Портье был занят и не видел, как он выходил из гостиницы утром, а когда возвращался, портье вообще не было за стойкой. Не было его, когда Георгий М. выходил на улицу с кусками чемодана в газете, а сейчас, разговаривая с сотрудниками секретной полиции, портье, кажется, просто не заметил его. Надо использовать это, представиться больным и заявить, что вообще не выходил сегодня из номера. Проверить это невозможно – ключ у него был с собой. Но следовало предъявить доказательства болезни.

Георгий М. встал и начал раздеваться. В ванной он пустил самую горячую воду, какую только мог терпеть, и сел в нее. Разогревшись так, что пот со лба у него тек ручьями, выбрался из ванны и вышел на лоджию, лег на цементный пол. На улице было около нуля, пол обжег тело таким ножевым холодом – в глазах заискрило.

Он сумел продержать себя на лоджии почти полчаса. Когда вернулся в комнату и лег под одеяло, его трясло. Простуда, по меньшей мере, была ему обеспечена. Главное, чтобы побыстрее поднялась температура.

Температура не поднялась ни через час, ни через два, ни через три. Мало-помалу он согрелся под одеялом, а согревшись, ощутил прилив такой бодрости, что стоило невероятных усилий удерживать себя в постели.

Полиция, впрочем, к нему не пришла. Раздался только один стук – вскоре, как забрался под одеяло лязгая зубами. Георгий М. поднялся, открыл дверь, делая мутные, больные глаза, но это была уборщица.

На следующий день, изображая больного, Георгий М. продефилировал по коридору мимо номера, который занимал болгарский товарищ. Дверь его была плотно закрыта, но в обоих концах коридора стояло по скучающему молодому человеку. Сомневаться не приходилось: лже-Омером заинтересовались. А значит, уже интересуются и Омером настоящим.

Георгий М. спокойно рассчитался за гостиницу, сел в поезд...

* * *

Эйтингон, увидев его, напел арию из «Фигаро»:

– Фигаро здесь, Фигаро там...

Однако по его темным выразительным глазам было видно, что ему вовсе не весело.

– Что вы там напортачили, просвещай, – оборвал он свое пение. – Тимашков так плотно лег на дно – я с ним даже не смог встретиться.

Георгий М. рассказал, что произошло, поделился своими предположениями касательно дальнейших действий турок, и Эйтингон, похватав по своей привычке пальцами подбородок, покивал головой:

– У меня во время первого покушения на Троцкого тоже была осечка. Тамошние партизаны. Прошлись огнем по всему дому, а тот закатился под кровать и притворился убитым. Ну, убит и убит, они и не подумали контрольно нажать на гашетку.

Признание Эйтингона стоило дорогого. Оно было ценно не только тем, что Эйтингон доверил Георгию М. одну из тайныя тайн, но и тем, что предельно ясно и внятно дал понять, что ни в чем не винит Георгия М.

– Что ж, пиши рапорт. – Эйтингон повел подбородком. – Из консульства выходить тебе, думаю, пока не нужно. Отсиживайся. Будем наблюдать, как станут развиваться события.

Георгий М. и Корнилов в камере турецкой тюрьмы в ожидании приговора

Вечером Георгию М. принесли переводы газетных сообщений о взрыве в Анкаре. Писалось, что взрыв был такой силы – от человека с бомбой почти ничего не осталось, только отдельные части. Несколько костей, несколько лоскутов кожи. В абсолютной целости оказались лишь один из ботинков, заброшенный взрывной волной на дерево, и бельгийский пистолет со спиленным номером – по этому поводу делалось предположение, что пистолет был или в руке человека и его отшвырнула в сторону взрывная волна, или лежал в заднем кармане брюк и покушавшийся послужил для него щитом. О лже-Омере или Омере настоящем ничего не писалось. Что естественно. Если даже секретная полиция добралась до Омера, то в известность об этом никто бы газетчиков не поставил.

На следующий день Эйтингон покинул консульство рано утром и вернулся только под вечер. Никаких сведений об Омере добыть ему не удалось. Зато поляк свои документы (уже со своей фотографией) благополучно получил, а Степана Поточника отправили в укромное место. И теперь, даже если Омер был уже арестован, добраться до Георгия М. турки не могли. Никак.

Однако в последний день февраля, с самого утра, консульство оцепили сотрудники секретной полиции. Ни выходить, ни входить в консульство никому не возбранялось, но стоявшие у входа агенты совершенно открыто вглядывались в лица входящих и выходящих – словно старались кого-то опознать.

* * *

Советский посол в Анкаре заявил категорический протест министру иностранных дел. Сараджогла изумился, сказал, что ему ничего об этом не известно, и пообещал, что оцепление будет немедленно снято.

Но оцепление не сняли. А второго марта был арестован сотрудник консульства Иван Беззуб. Он вырывался, протестовал – ему заломили руки, несколько раз пихнули под ребра, затолкали в подъехавшую машину, и та рванула с места.

Это уже было странно. Беззуб, чистый сотрудник консульства, не имел никакого отношения к разведывательной работе. Или турки хотели просто кого-нибудь арестовать, все равно кого, лишь бы из советских?

Беззуб вернулся в консульство спустя несколько часов. И сразу все стало ясно.

В полиции его личность сверяли с фотографией Георгия М. Фотографию Беззубу не показывали, но ее столько крутили в руках, передавая от одного к другому, что он сумел рассмотреть, кто там на ней. И из допроса, который ему устроили, явствовало, что требовался им Георгий М.

Вечером генеральный консул устраивал большой официальный прием. На нем присутствовал и заместитель директора департамента полиции. Консул подошел к нему, тот рассыпался в извинениях, назвал задержание Беззуба печальным недоразумением, а историю с фотографией Георгия М. – полной нелепицей. Однако просьба консула объяснить причину полицейского оцепления вызвала на лице заместителя директора выражение искреннего недоумения.

– Какое оцепление? Ничего не знаю. Может быть, вам показалось?

– Да, действительно, – с иронией ответил консул. – Возможно, это какие-то самозванцы? Пришлите ваших людей в форме, пусть проверят их полномочия.

– Непременно, – покивал заместитель директора.

Он оказался человеком слова: назавтра в оцеплении не было ни одного человека в гражданском, все в мундирах.

Турки явно хотели заполучить Георгия М., именно его. Но почему? У них не было никаких улик против него и не могло быть – иначе они взяли бы его еще в Анкаре. К концу дня Георгия М. озарило.

– Они ищут козла отпущения, вот что, – сказал он Эйтингону. – Они безумно боятся немцев, им непременно нужно кого-то наказать.

– Похоже, что так, – согласился Эйтингон. – Подозрительно только, что они так точно выбрали этого козла.

Четвертого марта на выходе из квартиры был арестован работавший в торгпредстве Корнилов, с которым Эйтингон как-то знакомил Георгия М.

Арест его подтверждал: туркам нужен козел отпущения, и искать его они будут только среди советских. Корнилов был разведчик – но от дела фон Папена нити к нему не тянулись.

Георгий М. решил отдаться в руки турецкой полиции. Все же это он организовывал покушение.

Два дня ушло на то, чтобы объясниться с Москвой и получить у нее разрешение на добровольную сдачу турецким властям.

* * *

Ночью перед седьмым марта Георгий М. постарался выспаться как можно лучше. Чтобы быть готовым к долгому, изнурительному допросу. Утром он даже позволил себе понежиться в постели лишние полчаса.

Эйтингон пришел проводить его. Присели на дорожку. Помолчали, как положено. И Георгий М. взмахнул руками:

– Подъем! Пора.

Когда уже были у двери, Эйтингон, придержав Георгия М., проговорил быстро, похватывая подбородок:

– Знаешь, кстати, зачем этого Папена на самом деле нужно было убрать? У него, если вдруг Гитлер капут, самые высокие шансы заменить фюрера. И он не шизофреник, как этот, он живо с Англией и Америкой заключит мир. С ними – мир, и мы с Германией – один на один.

– И что это меняет? – спросил Георгий М.

– С точки зрения того, что сделано, ничего. Но ты должен знать: нам нужно, чтоб взрыв выглядел делом рук немецких спецслужб. И для немецкого генералитета, и для турок. Вроде поджога рейхстага. Официально пусть звучит что угодно, а про себя чтобы думали, будто бы Папен участвовал в спектакле. Цель которого – втянуть Турцию в войну. Чтоб и немцы так думали, и турки.

– Красивая задача, – кивнул Георгий М. – Стоит того, чтобы ее решить.

Они обнялись. Сказать, что Георгий М. не испытывал ни малейшего волнения, было бы неправдой. Хотя он и уверял себя, что у турок ничего нет против него, он мог ошибаться. А кроме того, не обязательно им что-то иметь...

Он вышел на тротуар, и к нему тотчас бросилось сразу несколько мундиров, схватили за руки, стали заворачивать за спину.

– Спокойно, господа, спокойно, – поддаваясь им, позволяя делать с собой все, что им нужно, по-русски и оттого непонятно для них, больше для себя, чем для них, проговорил Георгий М. – Не нервничайте, господа, куда я от вас уйду? Вот он я. Давайте.

* * *

Без предъявления ордера на арест, в сопровождении одетых в гражданское сотрудников секретной полиции он был переправлен в Анкару, помещен там в одиночную камеру, и начались допросы. То, о чем его спрашивали, что хотели узнать, сразу показало Георгию М., что у турок и в самом деле нет против него никаких реальных улик. Они взяли его методом тычка – точно так же, как и Корнилова.

Георгий М. после освобождения из турецкой тюрьмы в 1944 г.

Турки сделали ставку на лжесвидетелей. Им нужно было продемонстрировать немцам свои дружеские, добрососедские чувства, и, не надеясь, видимо, найти концов, они пошли испытанным путем фабрикации дела. Это заставляло готовиться к худшему: раз решили провести процесс в любом случае, на все неувязки и нестыковки в деле суд просто-напросто закроет глаза.

На первом же допросе Георгию М. устроили очную ставку. Человека звали Киркор. Ему было лет пятьдесят, на тяжелом костистом лице держалось выражение той туповатой значительности, что свойственно гостиничным и ресторанным швейцарам. Так и оказалось. Киркор был сторожем некоего «апартымана» на истикляль Джаддеси. «Апартыман» назывался «Ярдым». И по утверждению Киркора выходило, что Георгий М. в конце минувшего года снимал в этом «апартымане» квартиру. Сторож его опознал. Судя по всему, в выстраиваемом обвинении этому обстоятельству – что снимал квартиру – предстояло сыграть какую-то обличительную роль.

Спустя некоторое время появилось новое лицо – по имени Абдурахман. Он старался не глядеть на Георгия М. Но опознал его. На вопрос, каким образом произошло знакомство, сказал, что их познакомил Корнилов.

После официального задержания 13 марта, когда ему наконец предъявили ордер на арест, состоялась очная ставка с Сулейманом, парикмахером из Анкары. Он, как выяснилось, Георгия М. не знал, не видел, но слышал о нем от Омера.

После очной ставки с анкарским парикмахером сценарий, разработанный турками, стал Георгию М. ясен. Они разыскали настоящего Омера, выяснили, что он предоставлял для кого-то свои документы, но на этом все и оборвалось. Однако они все же решили считать взорвавшегося человека Омером. В деле, как понял Георгий М., фигурировали и показания мотоциклиста. Но турки не придали ни им, ни самой фигуре мотоциклиста никакого значения. Единственно верный след они упустили.

Но и без верного следа было ясно, что если Абдурахман с Сулейманом послушно сделают то, что от них требуют, ему и Ко


поделиться: