ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

Я сама - Юлечка

Опубликовано: 1 Ноября 1999 01:00
0
1907
"Совершенно секретно", No.11/127

 
Беседовала Елена СВЕТЛОВА,
обозреватель «Совершенно секретно»

Каждую среду она появляется на телеэкране, настолько доброжелательная и все понимающая, что зрители зовут ее Юлечкой. Ну, никто не называет Киселева Женечкой, Миткову – Танюшей, Шарапову – Аринушкой, а Доренко – Сереженькой. Имидж не тот. А Меньшова с ее глазами в пол-лица, по-детски круглыми щечками и непосредственными реакциями – сплошное умиление. Нам кажется, мы знаем про нее все, включая родословную. Какая же она на самом деле?

– С каких лет вы себя помните?

– С очень раннего возраста. Мы с родителями жили в театральном общежитии, и я прекрасно помню и расположение комнат, и кто где жил, и как встречали Новый год. Когда мне исполнилось три года, мама получила крошечную двухкомнатную квартиру. К этому моменту мои родители расстались и сошлись снова, когда я пошла в школу. Они вместе провожали меня в первый класс, а второго сентября пришли забирать меня из школы и сказали, что папа теперь будет жить вместе с нами. Я, конечно, ужасно обрадовалась, хотя никогда, ни одной секунды не чувствовала их развода. У меня не было ощущения, что папа мной не интересуется. Он был исправным отцом. Мы часто виделись, он брал меня и на отдых, и на съемки.

– Ваша мама в интервью рассказывала, что воспитывала вас в строгости. Был даже случай, когда вы, обидевшись, решили уйти из дома, и мама не только не препятствовала, но и помогала собрать вещи. Вам не было и шести.

– Я солидарна с этим способом воспитания. Теперь, глядя на своего сына, я понимаю, что каждый ребенок проверяет родителей на «вшивость», и границы надо ставить очень жестко, иначе ребенок станет неуправляемым. Случай с уходом из дома я помню. Я поссорилась с бабушкой, которая мне что-то не разрешала, и решила добиться своего путем шантажа. Это было актерское решение, инсценировка, потому что с момента ссоры прошло много времени, но перед приходом мамы я села на приступочку у двери и наполовину натянула рейтузы, что означало: я практически ушла. Я восхищаюсь мамой, она поняла, что это абсолютный шантаж, и повела себя адекватно. Такая реакция поставила меня в тупик. Больше я не грозила уходом из дома.

– Вашего сына вы воспитываете в тех же традициях?

С мамой, актрисой Верой Алентовой

– Я уверена, что хорошее воспитание нужно для ребенка. Андрюша еще очень мал. Он очень долго болел, не спал в течение года. Мы не могли отличить каприз от недомогания, и он начал этим пользоваться. Нам пришлось меняться, это было нелегко, потому что мы подзапустили ситуацию. Тяжелее всего приходилось мужу, потому что он очень мягкий человек, ему трудно сказать «нет». Меня воспитывали в уважении к взрослым, в понимании громадной дистанции между старшими и младшими. Мне хочется, чтобы Андрюша рос таким ребенком. Был период, когда он залезал на стул, на котором сидела я, и пытался меня оттуда сдвинуть. Вроде бы игра. Но постепенно игра переросла в наглость. Я сажусь – он сгоняет, пересаживаюсь – то же самое. Это продолжалось до тех пор, пока я не сказала строго: «Ты должен уважать взрослых. Если мать сидит, ищи себе свободное место или постой».

– Изменилось ли что-либо в вашей жизни после выхода картины «Москва слезам не верит»?

– Мне было девять лет, когда вышел этот фильм. Если бы я была младше, наверное, все воспринималось бы иначе, я бы купалась в лучах родительской славы. А так я смущалась, когда меня представляли кому-то как дочь той самой Веры Алентовой. Всякий раз, когда про меня говорили, что я дочка, хотелось куда-то убежать. Не было большего унижения, чем быть просто дочкой. Я избегала всяких расспросов о маме.

Пожалуй, основная перемена была связана с тем, что мама стала очень много ездить. Папа был в это время невыездной – на него написали какую-то кляузу и за границу не выпускали. Зато мама повидала весь мир. Конечно, она привозила мне какие-то красивые вещи, джинсы – то, что считала нужным. Но никогда не спрашивала меня, что привезти. И мне не приходило в голову составлять какие-то списки с поручениями.

Мама была настолько интеллигентна, что как бы не чувствовала времени, в котором мы живем. В школу все тогда ходили в форме, но мне не разрешали надевать заграничные вещи даже на дискотеки, чтобы я не выделялась. До десятого класса я ходила в простых чулках в резинку, хотя все мои одноклассницы давно носили капроновые и эластичные колготки. Мама считала, что раз колготки у меня слишком часто рвутся, значит, я не умею их носить. «Походишь в простых чулках, семья не может бесконечно тратиться», – говорила мама. Это было, конечно, из разряда перегибов. Но у меня не осталось никаких обид.

Когда я уже училась в десятом классе, мама пришла на школьную вечеринку и поняла, что я в своей одежде выгляжу ужасно отсталой. Она вдруг осознала, что перегибала палку.

В летние каникулы, когда одноклассники скучали на даче или нежились на морском песочке, Юлю отправляли к тете-учительнице под Астрахань, где местные школьники традиционно трудятся на колхозных полях. И московская девочка три лета подряд добросовестно пропалывала помидоры в сорокаградусную жару. Отец считал, что дочь должна знать, как зарабатываются деньги. Чтобы Юля увидела неприглядную сторону жизни, он советовал ей поработать на каникулах в одной из больниц. Тут, правда, воспротивилась мама.

С папой, режиссером Владимиром Меньшовым

– Так что проблемы «звездных» детей вас не коснулись?

– Известность моих родителей выпала как раз на мой переходный возраст – время, когда пытаешься отделиться. Когда прогремел фильм «Москва слезам не верит», папа и мама стали культовыми фигурами, однако мне очень часто повторялось дома, что этот успех – их победа, их заслуга, к которой я никакого отношения не имею. Ты способна, талантлива и умна, говорилось мне, но для того, чтобы было чем гордиться, ты должна что-то сделать сама. А почивать на родительских лаврах – верх неприличия и глупости. Родители очень тщательно меня оберегали, чтобы я не зазналась.

Одна из проблем, когда тебе вешают ярлык, на котором написано крупными буквами «сын» или «дочка», и эту планку надо преодолевать всю жизнь. Смотрю, например, на Кристину Орбакайте. Я с ней близко не знакома, но мне кажется, что она очень милый человечек. У нее есть и талант, и привлекательность, и мама – Алла Пугачева, с которой ее всегда будут сравнивать. А кому придет в голову сравнивать с Пугачевой Алену Свиридову или Алену Апину? Кристина вынуждена нести этот тяжелый крест, который может надломить человека. И я знаю людей, которым родительская слава сломала жизнь. Слава Богу, мне удалось вырваться в другую сферу деятельности и чего-то в ней достичь. Теперь меня нельзя сравнивать с мамой. Это – только мое дело, которое я выбрала сама.

– Красивая внешность, море обаяния, знаменитые родители. С такими исходными данными вопрос «кем быть?» просто не стоит. Конечно, актрисой.

– Я росла за кулисами. Этот мир был мне знаком и понятен. И, когда я оканчивала девятый класс, папа предложил мне пойти на прослушивание в разные театральные институты. Я проходила туры под фамилией Большова, в приемных комиссиях никто не знал, что я Меньшова и что мне всего пятнадцать лет. Правда, переступить порог МХАТа я не решалась, потому что само здание внушало мне благоговейный ужас. А Олег Павлович Табаков устраивал прослушивание и в Школе-студии МХАТ, и у себя в «Табакерке». Мне, конечно, хотелось попробовать. Папа позвонил актрисе Дусе Германовой, которая снималась у него в фильме «Розыгрыш», и попросил узнать, когда будет прослушивание.

– Что вы подготовили на конкурс?

– Читала Маяковского «Скрипку и немножко нервно», Булата Окуджаву из «Путешествия дилетантов», а басни, которые я ненавижу, оставила на самый последний момент. Дуся меня прослушала и пришла в полный восторг. Она не сомневалась, что Табаков меня возьмет.

С мужем Игорем

Зал был полон, но лиц было не разглядеть: ряды тонули во мраке. Освещена только сцена. Юля начала читать и поняла, что делает это из рук вон плохо. В это время верная Дуся Германова шептала на ухо Олегу Павловичу: «Попросите ее прочесть это стихотворение! Она его хорошо читает». Увы, и это стихотворение прозвучало кошмарно. После прослушивания Табаков беседовал с каждым абитуриентом в своем кабинете. «Я хочу вам посоветовать, – сказал он Юле, – готовиться одной». Видимо, он заподозрил, что ее неплохо натаскали: чувствовалась форма, а содержание было мертво. «Я готовилась одна», – возразила Юля. «Вам надо работать келейно!» – мэтр начинал злиться. Она стояла на своем. «В таком случае я вам советую никогда не заниматься этой профессией», – отрезал Табаков. Юля вышла в слезах: ведь не кто-нибудь, а сам Табаков усомнился в ее даровании.

– Но через год вы все-таки пришли в Школу-студию МХАТ.

– Да, я узнала, что Табаков делает добор на второй курс, и рискнула. На этот раз читала отчаянно хорошо, и Олег Павлович проявил ко мне недюжинный интерес, прослушал программу, которую я подготовила по его совету, и сказал: «Беру, но ты должна сдать вступительные экзамены». Я, конечно, напомнила ему прошлогоднюю историю. «Не может быть, – ответил он, – а впрочем, и на старуху бывает проруха». Я проходила все туры на общих основаниях, никто не сопоставлял меня с родителями, которые, кстати, в это время уехали отдыхать. Курс набирал Калягин, все педагоги очень за меня болели и хотели, чтобы я поступила. Неужели я могла сделать им ручкой? Тем более я поняла, что Табаков их не предупредил. И когда Олег Павлович, вернувшись из поездки, спросил, перехожу ли я на его курс, я ответила, что остаюсь у Калягина. Потом мне показалось, что этим заявлением могла обидеть Табакова, и перед первым сентября написала ему покаянное письмо с объяснением всех мотивов. И он был очень тронут. А потом, на протяжении всех лет учебы, он был в восторге от моих работ и говорил: «Эх, Меньшова, Меньшова...»

– А как относились родители к вашим успехам? Хвалили или критиковали?

– Все студенты больше всего боялись, когда на учебный спектакль приходила кафедра в полном составе, для меня же самое страшное было, если в зале сидели мои родители. Мне ставили «пять» по актерскому мастерству, все педагоги меня хвалили, а дома было все иначе. Заканчивался экзамен, мы молча выходили, в молчании садились в машину. Я могла робко спросить: «Что, вам совсем не понравилось?» – и тут начинался разбор полетов. Папа критиковал с режиссерской точки зрения, а мама – с актерской. Она говорила, что я актриса в третьем поколении и поэтому ко мне предъявляются другие требования. В конце третьего курса мы сдавали спектакль «Чайка», я играла Аркадину. Это было нелегко в девятнадцать лет, но какую-то планку я взяла. Мне поставили «пять», однако я ждала оценки родителей. В гробовом молчании мы вернулись домой, и папа сказал: «Я не понимаю, как тебя держат на этом курсе. На твоем месте я бы забрал документы. В стенах театрального училища оставаться просто невозможно после того, что мы с мамой увидели сегодня». Документы я не забрала, во мне жила надежда, что я переломлю ситуацию.

– Юля, у вас, наверное, всегда было много поклонников?

– Пока я училась в школе, я не разбила ни одного сердца. И лишь потом, после выпускного бала, стала понимать, что были ребята, которые на меня обращали внимание, но редко кто отваживался ко мне подойти, потому что я невольно создавала вокруг себя ореол неприступности. В этом не было ничего специального или нарочитого, тем более что внутренне я очень открытый человек.

Юле шесть лет

Смотрела на себя в зеркало и недоумевала, почему я никому не нравлюсь. Я не считала себя красавицей, но изъянов в своей внешности тоже не находила. А на дискотеках всегда стояла у стеночки, меня никто не приглашал. Я делала вид, что мне это не очень нужно, однако на душе было тяжело. Наверное, этот неприступный вид – некую форму самозащиты я унаследовала от мамы, которая на самом деле очень романтичный человек.

Когда мне было лет восемь, мама взяла меня на гастроли. А другая актриса из ее театра привезла сына – моего ровесника. Мы вместе играли и влюбились друг в друга. Мальчик даже написал мне записку с признанием в любви. С этой запиской я примчалась к маме на женский совет: что делать? Все было очень серьезно. И мама посоветовала мне, восьмилетней, написать мальчику, что словом «любовь» не шутят. Я так и поступила, чем сразила моего поклонника наповал. Совершив этот поступок, я сразу сделалась неприступной, оскорбившись тем, что мальчик уже через три дня дружбы признался мне в любви. Так ведь не бывает!

Незадолго до окончания школы в меня влюбился одноклассник. Проявлял он свои чувства очень робко. Смотрел преданными глазами и носил за мной портфель. Иногда мы гуляли с ним по Москве, целомудренно держась за ручки.

Я вообще поцеловалась впервые, уже учась в институте на первом курсе. Это в моем-то поколении...

– Юля, ваша актерская карьера складывалась удачно: роли в театре и в кино. И вдруг вы решаетесь резко изменить свою жизнь.

– Решившись однажды уйти из МХАТа, я на самом деле совершила невероятный поступок и, как барон Мюнхгаузен, вытащила себя за волосы из болота. Мне было двадцать пять лет. Для обывателя мой разрыв с прошлым кажется обычным явлением: была артисткой, стала телеведущей. Логика простая. Вот если бы я из актрисы превратилась, условно говоря, в физика-ядерщика, этот переход все оценили бы по достоинству.

Многие журналисты спрашивают меня в интервью, насколько мне помогает актерская профессия. Скажу честно: ничуть не помогает. Потому что это абсолютно разные профессии, схожие только своей публичностью.

С сыном Андреем

Наше поколение не очень удачливое и счастливое, а причины, мне кажется, надо искать в нас самих. Мы долго жили в условиях советского строя, который постоянно ставил нас в положение зависимости. А театр напоминает банку с засахарившимся вареньем, это концентрат прошлой жизни по причине того, что актерская профессия ужасно зависима от всего вообще. Во МХАТе меня преследовало ощущение, что за пределами театра меняется все: вожди, политика, названия улиц. Здесь же все незыблемо, жизнь течет неторопливо, своим чередом.

Правление Олега Николаевича Ефремова сильно походило на сталинские времена. Думаю, сам он не осознавал этого. Для него это была очень удобно работающая система, в которой люди всегда под рукой, все происходило по мановению волшебной палочки, а интерес личности ни во что не ставился. МХАТ не зря называли кладбищем талантов. Это правда. Всегда отбирались лучшие студенты театральных вузов, словно сливки снимали, а потом эти актеры хоронили себя под реплику: «Кушать подано». Хотя я играла много, мои претензии к театру намного глубже.

Мой уход из МХАТа не был спонтанным. Решение принималось в течение двух лет. Я проверяла себя, не самолюбие ли мной руководит, не желание ли красиво хлопнуть дверью, чтобы все сказали «ах!», а я осталась бы у разбитого корыта. Я хотела понять, какой мотив мною движет: эмоциональный или рациональный. За два года убедилась, что это чисто рациональное решение. И теперь могу сказать, что совершила правильный шаг, о котором никогда не пожалела. Никогда.

– Вы уже знали, что будете работать на телевидении?

– Уходила я в никуда. Я понимала, что заканчивается сезон, начинаются гастроли, и если не подам заявление, то автоматически перескочу на следующий сезон. Если меня займут в каком-нибудь спектакле, буду нести ответственность перед режиссером, коллективом. Мой уход воспримут неадекватно, как человеческий поступок. А это был мой выбор.

Я понимала, что надо сжигать мосты, потому что до той поры, пока у меня будут тылы и я буду знать, что всегда смогу вернуться в театр (о моем внутреннем решении никто не знал), у меня ничего не получится. Я должна поставить себя в экстремальные условия, разорвать все и оказаться нигде, и только тогда мои силы и внутренняя потенция обострятся. Я обязана буду прошибать стены лбом, иначе окажусь в ситуации сидения на родительской шее, что для меня невозможно.

Я ходила на разные каналы, в том числе на ОРТ к Листьеву, который смотрел на меня умильно, как, впрочем, и другие руководители, но ничего не предлагал. Обижаться было смешно. Ведь я ничего собой не представляла. За моей спиной, кроме актерского прошлого, ничего не было. И все телевизионные начальники полагали, что я, наверное, была плохой артисткой, которую родители устроили в театр, но не вышло, а теперь рвусь в ведущие. Естественно, особого желания брать на работу такого человека ни у кого не возникало. Все ограничивалось вопросом: «Ну и что вы хотите?» «Все, что вы мне можете дать попробовать, – отвечала я. – Хотите, буду кассеты носить?» Мне обещали перезвонить и вежливо отсылали. Откровенно говоря, если бы сейчас ко мне пришла такая девушка, я поостереглась бы принимать ее на работу.

Но я шла, как Ломоносов в Москву, понимая, что для меня главное – прорваться на эту территорию, пусть кем угодно, хоть дворником, но перемахнуть через забор, называемый телевидением, а дальше я пробьюсь, докажу, что у меня есть силы.

Я очень люблю притчу про двух лягушек, которые провалились в крынку с молоком. Одна пошла сразу ко дну, а другая била лапками, взбила масло и выскочила из этой крынки. Она просто не хотела сдаваться.

Когда принимала решение расстаться с театром, мне было страшно. А что я могу? Потрачено так много времени на обучение актерской профессии, я работаю, у меня успешная карьера. Но что я могу предложить миру? Откуда у меня эти амбиции? Кроме этих страхов, у меня было реальное понимание того, что я ничего не умею.

И я, как та лягушка, била ножками, делала все, что можно. Покупала газету «Из рук в руки» и искала в ней объявления о приеме на курсы секретарей-референтов. Почему бы и нет? Я знала, что неплохо умею гримировать, и думала, что, если никуда не попаду, попрошу папу устроить меня в гримерный цех. Как знать? А вдруг это мое призвание? Но когда я сказала папе, что хочу работать в гримерном цехе, у него волосы встали дыбом: «Как ты можешь так говорить? Ты же была актрисой, а теперь будешь гримировать других актрис?» «А если это мое?» – возражала я. Я готова была пойти хоть в дворники. Говорю это абсолютно серьезно, ни секунды не лукавя. Сегодня я ни о чем не жалею. Телевидение – это жизнь, особенно острым было ощущение после театра, в котором все казалось мне мертвым: и текст, и чья-то выдуманная судьба, которую надо сыграть.

– Невольно вспоминается фраза из картины «Москва слезам не верит»: «Будет одно сплошное телевидение».

– Нет, до такой степени экстремизма я не доходила.

– Жалеете ли вы об уходе Марии Арбатовой из вашей передачи?

– Нет, не жалею. Но Маша объявила о своем решении за одиннадцать дней до съемок нового цикла, и единственная сложность заключалась в том, что нам пришлось реализовывать новую идею в режиме цейтнота. А причины, побудившие ее сделать этот шаг, мне не хотелось бы комментировать.

– Идея обновления программы связана не только с уходом известной феминистки?

– «Я сама» выходила в привычном для зрителей виде почти пять лет, и перемены были нужны. Другое дело, что они не могли стать кардинальными – опасно менять программу, которую любят. Поэтому суть осталась прежней – это человеческие судьбы, интереснее которых ничего нет. Но появились новые эксперты – бывшие героини программы, побывавшие в похожей жизненной ситуации и имеющие моральное право на комментарий. Например, в передаче о женщине, чья дочка не хочет, чтобы мама вышла замуж, участвовала мать четверых детей, решившаяся на новое замужество. Постоянным телезрителям интересно увидеть старых знакомых, узнать о счастливых переменах в их жизни.

– Юля, а ваши родители смотрят программу «Я сама»?

– Стараются не пропускать. Они в восторге. Иногда могут сделать замечание по поводу грима или костюма. Родители очень опасались за меня, когда я ушла из театра. Это был шаг против их желания. Если мама еще своей женской мудростью понимала, что мне нужна поддержка, то папа считал меня безумной и был уверен, что у меня ничего не получится. По всем жизненным законам я должна была спустя год оказаться в загоне и признать: «Вы были правы...» Но успех программы «Я сама» из серии под названием «Победителей не судят».


поделиться: