ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

Почти что полубог

Опубликовано: 11 Апреля 2013 13:36
0
4525
"Совершенно секретно", No.4/31
Виктор Калнберз в своем доме-музее. Май 2006 г.
Виктор Калнберз в своем доме-музее. Май 2006 г.

 

Когда-то он впервые в союзе превратил женщину в мужчину. А в послесоветское время оказался в родной латвии на положении «внутреннего эмигранта». но не пал духом.
В 2006-м он заставил рижские власти впервые в истории почтить день 9 мая. Вскоре после этого мы с ним и встретились

Девятого мая он вынудил Рижскую городскую думу встать, чтобы почтить память погибших в войне. По-моему, для этого надо быть Вольфом Мессингом. Но сам Виктор Константинович Калнберз рассказывал мне об этом чуть ли не со смехом. Не издевательским, впрочем, смехом, а вполне добродушным:

– Я понимал, что своим предложением поставлю в тупик национал-патриотов. Но если бы среди них был умный человек, то он нашел бы лазейку и дополнил мою инициативу, к примеру, предложением помянуть погибших в борьбе с коммунизмом. Сразу все оказалось бы «сбалансировано» и сведено на нет. Но такого человека не нашлось. Левая часть Думы встала, правые сперва помялись, хотели отсидеться, но потом тоже поднялись. Может быть, представили себе фотографии в завтрашних газетах: одни стоят, другие сидят вместо того, чтобы почтить память мертвых. Как там к коммунистам ни относись, а выглядеть это будет странно…

В самом академике Калнберзе, к слову, ничего от твердокаменного коммуниста нет. Он совсем другого замеса человек – спокойный, рассудительный и с юмором. Режет всю жизнь людей, и поэтому пафоса в нем нет и по определению быть не может. И он даже сомневается, рассказывая мне о том заседании, в правильности своего поступка: может быть, и не стоило заставлять людей подниматься против их воли? Но потом решает, что стоило: день все-таки святой.
В Риге, как вы поняли, раз заседала Дума, значит, 9 мая день рабочий, не праздничный (равно как и 8-е). Вернее сказать, не выходной. Потому что праздник у большой части Риги есть, и еще какой. Москве с ее твердо сформировавшейся привычкой топить в помпезности самые святые минуты и даты такой праздник и не снился.

С самого утра к памятнику советским воинам, что на другом по отношению к историческому центру Риги берегу Даугавы (по-русски этот район называется Задвинье), непрерывно движется человеческий поток. У всех в руках весенние цветы – тюльпаны и нарциссы. Их аккуратно, цветок к цветку, кладут к мемориальной стеле, и к вечеру пространство в десятки квадратных метров превращается в многослойный красно-желтый ковер.

Публика собирается совершенно особенная – эти балтийские русские, особенно старшего поколения, совсем мало похожи на русских российских. Сильно интеллигентнее в своей массе, так скажем. И картины возникают просто в стиле Феллини: рядом с ветераном в выцветшей гимнастерке вдруг присаживается дама в шляпке с вуалеткой, словно забредшая сюда из той, довоенной и досоветской Риги, которую недаром называли балтийским Парижем… Конечно, к вечеру появляются здесь и граждане, в основном молодые, отмечающие праздник на московский манер, с неизменной бутылкой пива в руках (предусмотрительно завернутой, правда, в полиэтиленовый пакет, потому что за распитие вне специально отведенных для этого мест штрафуют). Но они погоды не делают.
Впрочем, вернемся к нашему герою. Поступок Калнберза на думском заседании, о котором я узнал из газет (после чего позвонил академику и попросил о встрече), конечно, исторический. Потому что за всю 15-летнюю историю послевоенной независимой Латвии, я думаю, впервые, пусть вот так, вынужденно и кратко, в стране официально почтили память 9 мая и его героев. И может быть, этому событию суждено стать рубежным, и после него начнется медленное, но верное сближение до сих пор противостоящих латышского и русского «лагерей» политической элиты Латвии? Как знать.
Но дело в том, что это далеко не первое и даже не главное деяние, благодаря которому академик Калнберз войдет в историю. Он вообще фигура историческая, и вся его жизнь, как сказал бы Воланд, – сплошная история.

От Рублевки московской до рижской

И не сказать, чтобы сам 78-летний академик этого не понимал. Дом, который он построил в престижном пригороде Балтэзерс – рижском аналоге московской Рублевки, – его прижизненный музей. Не в фигуральном смысле слова, а в буквальном: о том, что это дом-музей Героя Соцтруда, академика, лауреата и т.д., и т.п., сообщает массивная доска на фасаде двухэтажного особняка, при всей своей массивности элегантно вписывающегося в окружающий его сосновый лес.
…Жизнь началась, к слову сказать, на Рублевке, по соседству со Сталиным. Вернее, родители Виктора Константиновича, латышские коммунисты с дооктябрьским стажем, по понятным причинам вынужденные эмигрировать из Латвии в 1918 году и осесть на родине мировой революции, обосновались в Кунцеве еще раньше вождя народов, в 1930 году. Виктору, младшему сыну в семье, шел тогда второй год. Вероятно, ради здоровья сына и предпочли здоровый загородный воздух сырой и опасной во всех отношениях атмосфере какого-нибудь номенклатурного Дома на набережной. А знаменитая «ближняя дача» возникла несколькими годами позже. Здесь же, в Кунцеве, Виктор Калнберз ходил в школу и бегал на переменах с товарищами к шоссе смотреть на проезжавшего в открытой машине усатого бога.

Я не мог не спросить, как старым большевикам Калнберзам удалось не просто живыми, но и вовсе невредимыми выйти из страшных сталинских «чисток», в которых совсем мало кто уцелел из несгибаемых «латышских стрелков». Виктор Константинович и сам этому удивляется, но думает, что спасительную роль сыграл отъезд родителей на работу в Туву в первой половине 1930-х. Затерялись люди в глуши, на границе с Монголией, где доказывали преимущества стетоскопа и скальпеля перед шаманскими заклинаниями, не успели «запятнать» себя ни связями с оппозицией, ни посещениями московского латышского клуба или театра «Скатуве»… А когда вернулись в Москву, тут уже все было решено и приведено в исполнение.

В 1940 году, после «присоединения» Латвии к СССР (это не я ставлю кавычки на слове «присоединение», а мой собеседник, который при всей своей любви к советскому прошлому предпочитает не называть черное белым), семья ненадолго вернулась на родину. Но уже 28 июня 1941-го оттуда спешно выехала – фактически с последним эшелоном. 30 июня немцы были в Задвинье, и следующий эвакопоезд был начисто разбомблен.

Годы войны врачи-родители провели, работая в военных госпиталях. Старший брат Виктора, Костя, с третьего курса МАИ ушел добровольцем в латышскую дивизию Красной Армии. Участвовал в ликвидации Курляндского котла, сложившегося осенью 1944 года после освобождения Риги и окончательно уничтоженного лишь в самые последние дни войны. В этих боях, напомню, брат шел на брата: Латышской дивизии Красной (точнее, уже Советской) Армии противостояла Латышская дивизия «Ваффен СС», кажется, впервые тогда опробованная в боевых действиях. (Как, впрочем, и красноармейская: и Сталин, и Гитлер, сами предатели по своей природе, больше всего на свете боялись предательства и поэтому до последнего не пускали в дело национальные воинские формирования.)
Константин был ранен и за два дня до Победы умер в госпитале. Виктор Константинович говорит, что попади брат в его руки – не тогда, конечно, в 1945-м, когда Виктор заканчивал среднюю школу, а потом, когда уже стал хирургом, – он бы его спас. Брат был, что называется, его пациентом: открытый перелом голени. Не самое тяжелое повреждение, но то ли плохой пенициллин, то ли вовсе его отсутствие не оставили ему шансов. Я думаю, что трагическая и отчасти нелепая гибель брата очень повлияла на жизнь Виктора Калнберза. Еще в 10-м классе он собирался поступать в МИМО, прошел даже собеседование, а вот в мае 1945-го передумал и решил идти в медицинский. Между прочим, он окончил школу с одной из первых в советской истории золотых медалей. Классическую награду царской школы только-только восстановили, выпуск 1945 года был первым, в котором она присуждалась.

Впрочем, в жизни Виктора Константиновича было столько наград, что их перечень не умещается на двух страницах. Он закончил (естественно, с отличием) мединститут в Риге в 1951 году, и после этого все пошло как по маслу: кандидат наук – в 30 лет, директор Латвийского НИИ травматологии и ортопедии – в 31, доктор наук – в 40, профессор и членкор – в 41…

Но мало ли таких блестящих орденоносных карьер, которые не оставили никакого следа в истории? Чины, как известно, даются отнюдь не богами. А вот богов еще нужно услышать, когда они тебе что-то шепнут. И не просто услышать, но внять, потому что часто они шепчут: рискни всем, что имеешь, умей от всего отказаться и начать сначала…

 

Сотворение Иннокентия

В 1968 году ему позвонил из Москвы биолог Демихов, с которым они были дружны. Имя Демихова гремело тогда в связи с шокировавшими общественность опытами по пересадке жизненно важных органов, которые он проводил на животных: то легкие от одной собаки к другой пересадит, то вовсе вторую голову пришьет… В те годы Демихова в основном прорабатывали за «бесполезные» эксперименты, а оценили их чуть ли не в конце 1980-х, когда присудили Госпремию.
Демихов рассказал, что к нему обратилась женщина с просьбой «сделать из нее мужчину». Не будучи врачом, естественно, Демихов помочь ей не мог: человек все-таки не теленок, которому биолог как раз в ту пору успешно вживил второе сердце. А Калнберз, как он считал, мог. Рижский хирург уже был известен своими операциями по пластической хирургии, фаллопротезированию, оперировал гермафродитов, устраняя им менее выраженные и усиливая более развитые признаки пола. Свой первый фаллопротез Калнберз поставил еще в 1963 году: кто вообще тогда знал, что такие штуки существуют? То была замечательная история, потому что он фактически спас беднягу-моряка, который из-за неудач на любовной почве пытался покончить с собой. Протез заставил его воспрять духом. В стиле времени пациента звали в клинике Гагариным – первым был. Логично, что второго прозвали Титовым. Это был случай по жанру вполне трагикомический. В начале 1950-х будущего «Титова» арестовали в ходе раскручивавшегося «дела врачей», инсценировали расстрел, стреляя над головой. Последствия таких гебистских забав не замедлили сказаться: тяжелая психическая травма лишила его возможности иметь сексуальные отношения. Он очень от этого страдал, тем более что по природе был большим жизнелюбом, и в начале 1960-х пришел на прием к Калнберзу. Тот помог ему, что называется, родиться заново. Фантазия у этого пациента оказалась почище, чем у Боккаччо и героев «Декамерона». Калнберзовский протез он, помимо всего прочего, превратил в орудие мести. Специально знакомился с женами офицеров КГБ и соблазнял их. Успех имел неизменный.

Однако к операции по перемене пола Калнберз, если ему верить, даже в мыслях не приступал. Никто в Советском Союзе таких операций не делал, и вообще в мире к тому времени их было сделано всего три, и все – без полной транформации.

Но принять пациентку Калнберз согласился. Она приехала в Ригу, рассказала ему действительно печальную историю жизни человека, которому природа по ошибке вложила в женскую оболочку мужскую психику. Трижды эта «женщина по ошибке» пыталась покончить с собой, трижды ее спасала мама, которая прибыла с любимой дочкой в Ригу и тоже была ярой сторонницей операции. Консилиум подтвердил: операцию делать нужно, иначе пациентка все равно не жилица на белом свете – новые попытки суицида неизбежны. Впервые, видимо, в своей жизни атеист Калнберз пошел советоваться со священниками. Один из них, самый, видимо, мудрый, сказал ему примерно следующее. Врач – посланник Бога. И если природа совершает ошибку, то врач не только имеет право, но должен ее исправить.

И Калнберз решил исправлять. Чтобы принять это решение, ему понадобилось два года: только в 1970 году он приступил к операции. Сложнейшая, проводившаяся в несколько этапов, она прошла успешно. Инна превратилась в Иннокентия, нового советского мужчину по всем правилам (какие, впрочем, могли быть для этого случая правила? но выдумали какие-то, чтобы соблюсти все формальности и полностью легализовать нового гражданина СССР) освидетельствовала комиссия, в которую скрупулезный Калнберз призвал всех – от коллег-хирургов до судмедэксперта и милицейского чина. Последнего, правда, не пустили на медосмотр. Бывшая Инна получила новые документы и вернулась в Москву.

 

На грани провала

В Москве, кстати, об этом фантастическом по тем временам эксперименте ничего не знали. Калнберз был не только скрупулезен, но и хитер как лис. Операцию он согласовал сугубо на республиканском уровне, с министром здравоохранения Латвийской ССР, который «по совместительству» был зятем члена Политбюро и председателя Комитета партийного контроля Пельше, а потому вес имел особый, побольше, чем обычный министр союзной республики. Но министр тоже был, видать, из лисьей породы: добро на операцию дал, но устное, чтобы в случае чего не отвечать.

Сегодня Виктор Константинович прикидывается святой простотой и говорит, что, берясь за уникальную операцию, понятия не имел, что она как-то противоречит генеральной линии. Лукавит. То-то он даже у Бога разрешения испросил, а советскую власть решил на кривой козе объехать. Понимая, видимо, что занимается делом если и угодным Богу, то явно не угодным советской власти. И когда операция успешно прошла, тоже не дал ей никакой огласки даже в узких научных кругах – это при его-то амбициозности! Продолжал в Риге как ни в чем не бывало править людям кости и вшивать протезы в ставшие негодными к употреблению некоторые существенные члены тела.

Однако награда всегда находит героя. Вскоре министр вызвал Калнберза к себе и сказал, что глава союзного здравоохранения Борис Васильевич Петровский желает с ним встретиться и просит доложить о проведенной операции по превращению Инны в Иннокентия. Калнберз насторожился, но министр успокоил его и даже предположил, что можно крутить дырку в лацкане пиджака для новой награды.

Хорошо хоть пиджак не стал портить. Петровский, который отлично знал Калнберза, часто отдыхал в Юрмале и вообще относился к нему чуть ли не как к сыну, с первых слов разговора заявил – почти как в известном фильме, – что тот преступник и место его в тюрьме. И сообщил, что его деятельностью интересуется министр юстиции Теребилов. «Почему?» – изумился Калнберз. «Потому что вы искалечили женщину! Как вы могли на это решиться? Кто вас надоумил? Этот Демихов, который только и может, что собакам головы к задницам пришивать?! В социалистическом обществе недопустимо то, что вы сделали! В капиталистическом обществе вы были бы миллионером, а здесь вы преступник!»

Право же, чудно сегодня слушать – даже в пересказе – такие саморазоблачительные откровения советской власти: признает, что по здравому размышлению человека золотом осыпать надо, а по «социалистическому» – судить. Закончил Петровский свою филиппику и вовсе шедеврально:

– Вот если бы вы две недели не брились и не мылись, то знаете на кого были бы похожи?

– На кого? – поинтересовался готовый уже, видимо, ко всему хирург.

– На Солженицына!

Это звучало уже почти как приговор. Но наблюдение, впрочем, меткое: действительно, был бы похож, отпусти он бороду…

Вскоре в Ригу нагрянула комиссия из союзного Минздрава в составе главного уролога Москвы, главного гинеколога и прочих высокопоставленных специалистов. Был в ней даже психиатр из Института Сербского. Комиссии, как позднее узнал Калнберз, было дано задание: составить акт, осуждающий деятельность хирурга, на основании которого предполагалось освободить его от всех должностей, наказать по партийной линии и т.д. Спасла Калнберза его педантичность. Ни одна фаза, ни одна секунда сложной, многоэтапной операции по переделке Инны в Иннокентия не осталась незадокументированной и не заснятой на слайды или кинопленку. Когда комиссия изучила десятки стенограмм консилиумов, более тысячи слайдов, многочасовые кинозаписи, познакомилась с самой бывшей Инной, специально для этого приехавшей из Москвы в Ригу, то в полном составе заняла сторону Калнберза. Мало того: признала его операцию крупным научным достижением. Самым большим откровением, однако, для хирурга стало признание коллеги из Института Сербского, по фамилии Мкртчян. Оставшись с Калнберзом наедине, он спросил его:

– Виктор Константинович, а вы знаете, для чего я здесь?

– Конечно, – ответил ничего не подозревавший хирург. – Для того, чтобы оценить психическое здоровье моей пациентки накануне операции и сейчас…

– Вы наивный человек. Я здесь для того, чтобы оценить ваше психическое здоровье…

«Только тогда, – говорит Калнберз, – я понял, что был в шаге от полного падения. Меня не собирались ни арестовывать, ни сажать в тюрьму. Собирались «просто» записать: сумасшедший. И на другой день меня бы не подпустили к операционному столу, и моя карьера была бы закончена…»

Психиатра Мкртчяна, ныне покойного, он с благодарностью вспоминает по сей день. Впрочем, немалое мужество проявили и все остальные члены комиссии, которые вернулись из Риги в Москву, везя акт о выдающемся научном достижении вместо акта о преступной деятельности, за которым их посылали. Не подкачал и министр латвийского здравоохранения: в решающий момент подтвердил, что дал добро на операцию и не раскаивается.

Верен себе остался и Петровский: выговор по секретной линии Калнберзу все-таки вкатил. Но тем и ограничился. Впрочем, нет: наложил еще запрет на разглашение любой информации об операции. И конечно, на повторение самой операции. Запрет длился 20 лет.

 

Коммунизм могут строить и импотенты

Но, как сказано у классика, «пожар способствовал ей много к украшению». Решив, видимо, окончательно поставить крест на «несоциалистических» экспериментах хирурга, министр Петровский стал чуть ли не на каждом активе, как назывались в нашем советском прошлом собрания руководителей той или иной отрасли, клеймить некоего анонима, который «додумался до того, чтобы пациентам пол менять». Люди в зале умирали от любопытства: кто же этот неизвестный гений и злодей в одном лице? Шила в мешке не утаишь – выяснили. Слух о рижском хирурге, который «представляете себе: из женщины мужчину сделал», стал расползаться, причем в высших сферах. На одном из заседаний Политбюро секретарь ЦК Борис Николаевич Пономарев наклонился к уже фигурировавшему в нашем рассказе Арвиду Яновичу Пельше и шепотом спросил: «А это правда, что у вас там в Латвии есть хирург, который из женщин мужчин может делать и наоборот?»

Одним словом, министр Петровский, который хотел хирурга из профессии выгнать, вместо этого сделал ему фантастический, как мы теперь бы сказали, промоушн. Первые люди государства при малейшей медицинской необходимости и даже без оной стали интересоваться: а нельзя организовать консультацию у этого самого Калнберза из Риги? Хотя пол никто из них вроде менять не собирался, и просились они на прием часто по весьма косвенно связанным с основным профилем хирурга-ортопеда проблемам. Одним из первых попросил о консультации тот самый Пономарев – если кто не помнит, шеф международного отдела ЦК. Битый Калнберз поинтересовался у лечащего пономаревского врача, который и вышел с ним на связь: согласовали ли его вызов в Москву с Минздравом и его главой? Ответили, как в Одессе, вопросом на вопрос: мол, представляет ли себе он разницу между секретарем ЦК и министром?

Тем не менее Минздрав от хирурга не отставал. В ту пору он очень активно стал заниматься разработками в области фаллоэндопротезирования при мужской импотенции. Они получили патенты в США, Великобритании, Франции, ФРГ, многих других странах. Все это, как дали понять хирургу, медицинскому руководству страны очень не нравилось. Институт травматологии и конструктивной хирургии, который он возглавлял, – и какая-то частная проблема, импотенция какая-то… «Ты чего глупостями занимаешься? – сказали ему. – Коммунизм могут строить и импотенты».

Они его, видимо, и строили, судя по тому, что ничего не получилось.

Однако шутки шутками, а наш герой стал ожидать очередных неприятностей. Из профессии, думал он, теперь уже не выгонят благодаря известности в высших сферах, но операции по протезированию как пить дать запретят.

И в это время раздался звонок из Москвы: «Профессор Калнберз? С вами будет говорить Юрий Владимирович Андропов…»

В отличие от Пономарева, фамилия всемогущего шефа советского КГБ пока что не нуждается в пояснениях даже для молодого поколения читателей.

А тогда и вовсе: Калнберз рассказывает, что когда он услышал, кто с ним будет говорить, от растерянности его разобрало желание задать дурацкий вопрос: «Тот самый Андропов?» А когда в трубке раздался тихий интеллигентный голос, то он захотел встать.

По счастливой для хирурга случайности, андроповскому другу, тоже генералу, тоже председателю, работающему в одной из стран Восточной Европы, как представил своего товарища Андропов, потребовалась помощь Калнберза. Видимо, все-таки не все в советском руководстве считали, что коммунизм могут строить и импотенты.

Операция прошла успешно, ее курировал лично тогдашний шеф советской контрразведки, будущий глава КГБ Крючков. После этого начальство махнуло на хирурга рукой: пусть делает что хочет…

 

Откровенный Николай Олимпиевич и несгибаемая Марта Мартыновна

Пациентов из числа строителей коммунизма у Калнберза оказалось много. И в СССР хватало, ехали со всей страны, а уж среди деятелей мирового коммунистического движения и вовсе никто, наверное, не думал, что импотенция не помеха для созидания всеобщего счастья. На одной из выставок страшно заинтересовался калнберзовскими фаллоэндопротезами партайгеноссе Хонеккер. Но, как утверждает деликатный Виктор Константинович, его пациентом не стал.
А однажды ему позвонили от Фиделя Кастро. Во время одного из покушений на кубинского лидера (счет которым, как известно, давно идет на сотни) охранник прикрыл его собственным телом, спас, приняв на себя автоматную очередь, сам тоже выжил, однако в итоге многих операций остался импотентом. Узнав по своим каналам, что в далекой Риге есть хирург – золотые руки, который помогает мужчинам в этих печальных ситуациях, Фидель попросил найти его. Пациент прилетел в Ригу вместе с мамой и вернулся на Кубу полноценным мужчиной.

И таких сотни, если не тысячи. Некоторые, надо сказать, злоупотребляли полученным у Калнберза приобретением, на радостях пуская его в ход направо и налево, и одному товарищу жена из ревности и мести даже прокусила творение искусных калнберзовских рук.

Правда, в силу специфики операции большинство пациентов, особенно из числа известных людей, предпочитали оставаться инкогнито. Единственное исключение составил замечательный актер Николай Гриценко. Был он (это уже по моим собственным воспоминаниям) великий женолюб, в коридорах Вахтанговского театра не пропускал ни одной молоденькой актрисы, чтобы не погладить ее плечико, похлопать по щечке или поцеловать. Умудрялся заигрывать с ними даже на сцене, выдумывая необыкновенные импровизации, на которые был великий мастер, и ставя порой не столь искусных партнерш в полный тупик. На старости лет в очередной раз женился на молоденькой, но тут уже потребовалась помощь Калнберза, к которому Николай Олимпиевич и направил свои стопы. После успешной операции пришел к нему в кабинет, увидел портретную галерею Калнберза с многочисленными знаменитостями, из которых кто был его пациентом, а кто просто другом – сие тайна великая есть до сих пор. Говорит: «Я вам тоже свой портрет принес в подарок». Калнберз поблагодарил, Гриценко достал ослепительно красивую фотографию молодых лет и надписал: «Уважаемому Виктору Константиновичу Калнберзу – феноменальному человеку, который может мужчину в любом возрасте сделать счастливым!» Калнберз оторопел: «Николай Олимпиевич, что же вы пишете?! Я повешу этот портрет в своей галерее, и все сразу поймут, что я вам оперировал…» «Ну и хорошо, – отвечает Гриценко, – пусть все знают. Еще больше меня любить будут!»

Но Калнберз никогда, как я понимаю, не зацикливался на этих своих фаллопротезах. Я, конечно, мало чего смыслю в ортопедии, но никогда не представлял себе, что диапазон у хирурга может быть так широк, чтобы и ноги из осколков собирать, и носы приделывать, и, пардон, груди. Одному молодому болгарину он удлинил ногу на 60 (!) сантиметров. Несгибаемой латышской коммунистке Марте Мартыновне Крустинсон (прошла семь лет сталинских лагерей и осталась убежденной сталинисткой) он протезировал шейку бедра, которую она сломала в 95 лет: случай уникальный (не перелом, конечно, а протезирование в таком возрасте). Дело было в конце 1980-х годов, и молодые доктора в реанимации сказали Калнберзу, что если бабушка латышской революции придет в себя, то они непременно сагитируют ее вступить в Народный фронт. Но, придя в себя, Марта Мартыновна обратилась к окружавшим ее медикам с одной-единственной просьбой: принести ей свежий номер «Правды». Медики поняли, что Народному фронту нового члена не видать. С калнберзовским протезом товарищ Марта проходила еще несколько лет, отметив 100-летний юбилей и отправившись в мир иной лишь на 102-м году жизни.

 

Человек и время

…В новые времена Виктор Константинович вписался как-то странно. Сперва вполне, что называется, вписался, потом «выписался», теперь вроде снова вписывается.

В начале перемен, когда в Народном фронте все вместе, латыши и русские, боролись за независимость Латвии, он активно участвовал в этой борьбе, и в первом латвийском правительстве премьер Иварс Годманис предлагал Калнберзу пост министра здравоохранения. Эти времена – конец 1980-х – самое начало 1990-х – благоприятствовали Калнберзу во всех смыслах. Благодаря реформам, он стал наконец получать полноценные гонорары за свои уникальные операции: эти деньги как раз и пошли на строительство дома в Балтэзерсе.

Но после обретения независимости латышско-русский альянс Народного фронта, как известно, быстро распался, наступили времена националистов и радикалов. Калнберз хоть и латыш, но с плохой, слишком советской биографией: член партии, депутат Верховного Совета Латвийской ССР, Герой Соцтруда… И вообще не жил в Латвии до 1940 года – не хотели из-за этого гражданство давать. Ликвидировали его институт, переделав в обычную больницу.

Но таких людей время (если только это, конечно, не свирепый сталинский террор) не ломает. Они ломают время, заставляя его как-то скорректировать свой излишне радикальный курс, умерить слишком резвый бег. Калнберз не стал ни одиозной фигурой, ни анахроничной. Русскоязычные вновь втянули его в политику. Соплеменники-латыши не могут не уважать его заслуги и саму его цельную личность.

А он все эти годы строит свой дом-музей, потому что не олигарх и гонораров на все не хватает. Как-то к нему пришел президент Латвийской академии наук Страдиньш. Долго ходил, осматривал экспозицию, всматривался в фотографии политиков, военных, ученых, артистов советских времен, с которыми жизнь сводила Калнберза. Потом сказал: «Вы сами не понимаете, что вы сделали. Это не столько ваш музей, сколько музей вашего времени». Понял, как говорится, замысел.

А однажды коллеги по Рижской думе, люди совершенно другой политической веры, нежели наш герой, неожиданно предложили ему провести заседание комитета по культуре у него дома. Какой вопрос – провели. Потом так же провели заседание социального комитета. Политика политикой, а нормальным людям не может быть безразлична история их страны, какой бы она, эта история, ни была…

Я только подумал об этом, как увидел в книге почетных гостей запись бывшего латвийского премьер-министра Шкеле:

«Есть вещи, которых мы не знаем; есть вещи, которых мы не понимаем; а есть вещи, перед которыми необходимо склонить голову».

Кто-то скажет, что это я с перехлестом назвал своего героя «полубогом». Ну, мало-мальски грамотные люди знают, что это цитата из шуточной песенки Высоцкого про Джеймса Бонда. А у Виктора Константиновича, к слову, такая внешность, что Голливуд по нему по сей день плачет. И он, действительно, по существу своему – супермен. То есть человек, который всегда сильнее обстоятельств.

А полубог ли он – спросите об этом у людей, которых он заново научил ходить, жить и любить.

Рига – Москва


поделиться: