ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

400 лет династии Романовых. Любовь, которая погубила империю

Опубликовано: 4 Марта 2013 14:36
Последнее обновление: 10 Марта 2013 12:06
0
53693
Онлайн-версия
Российский Император Николай II, Императрица Александра Федоровна, Великие княжны Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, цесаревич Алексей (1905)
Российский Император Николай II, Императрица Александра Федоровна, Великие княжны Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, цесаревич Алексей (1905)
Фото: РИА "Новости"

Четыреста лет назад, 3 марта 1613 года, Земский собор избрал российским царем Михаила Федоровича Романова. К 400-летию романовской династии приурочен выход в свет мартовского номера приложения к газете «Совершенно секретно»: «Романовы. Истории любви и смерти».

Очерк Леонида Велехова «Любовь, погубившая империю» – об отношениях и судьбе последней императорской четы, Николая и Александры.

Александра – Николаю, через двадцать с лишним лет после замужества: «Я томлюсь без твоих поцелуев, без твоих рук. Только ты, мой застенчивый влюбленный, даешь мне поцелуи и объятия, которые возвращают жизнь»

14 ноября 1894 года состоялось последнее царское бракосочетание в истории России. Тремя с небольшим неделями раньше принявший присягу в качестве российского императора, 26-летний Николай Александрович Романов был обвенчан с 22-летней великой княгиней Александрой Федоровной, в девичестве – принцессой Алисой-Викторией-Еленой-Бригиттой-Луизой-Беатрисой Гессенской, дочерью герцога Гессен-Дармштадтского Людовика IV и внучкой британской королевы Виктории. Александра-Алиса, в свою очередь, тремя с небольшими неделями раньше бракосочетания приняла православие.

Церемония была скромной и краткой по сравнению с традиционными торжествами такого рода и ранга. Император, сопровождаемый младшим братом, великим князем Михаилом, в 11 часов выехал из Аничкова дворца и проехал в Зимний мимо выстроившихся по всему Невскому войск и запрудившего оставшееся в его распоряжение пространства народа. В Зимнем дворце, перед золотым зеркалом, по многолетней традиции бракосочетания великих княгинь, Александра Федоровна была облачена дамами из императорской фамилии в свадебный наряд. Вдовствующая императрица Мария Федоровна сняла с себя бриллиантовую венчальную корону и возложила ее на голову Александры, уже одетой в платье из серебряной парчи и подбитую горностаем мантию. После чего они прошли в дворцовую церковь, у входа в которую ожидал Николай, надевший по этому случаю гусарскую форму, и шаферы – великие князья Сергей, Кирилл, Михаил и Георгий. В 12 часов 10 минут начался обряд бракосочетания. Около часа дня митрополит обвенчал Николая и Александру. Уже в Малахитовом зале от августейшего семейства молодым был преподнесен грандиозный серебряный лебедь. Затем, по заполненным людьми петербургским улицам они отправились в Казанский собор. Завершилась церемония в Аничковом дворце, в покоях молодых, где Мария Федоровна преподнесла им хлеб и соль. Ни торжественного приема, ни медового месяца после свадьбы не было.

Продолжение панихиды

Это был самый несчастливый брак, создавший самую несчастную в истории романовского рода семью. Она появилась, осененная крылом смерти, и ушла в небытие, уничтоженная вся целиком, приняв муки, никак ею не заслуженные.

Напомню, что свадьба 14 ноября была форсирована скоропостижной кончиной отца Николая, императора Александра III. Алиса, или Аликс, как называли ее в семье, приехала в Ливадию по экстренному вызову Николая – в суматохе министр двора забыл даже отрядить ей специальный поезд, полагавшийся по этикету невесте цесаревича, и она ехала из Германии до Симферополя обычным поездом, как обыкновенная пассажирка, чтобы успеть получить благословение у умирающего царя. Первоначально свадьба была намечена на следующую весну, но состоялась раньше по настоянию Николая, нуждавшегося в поддержке Александры в условиях, когда на него свалилось бремя власти, принять которое он был совершенно не готов. Николай хотел играть свадьбу в Ливадии, чтобы хотя бы в пространстве отделить свадебную церемонию от похоронной, но дядья, имевшие на него абсолютное влияние, настояли на столице.

Скромность свадебных торжеств и была вызвана трауром. Хорошо еще, что в череде траурных дней удалось найти этот, 14 ноября, – день рождения Марии Федоровны. По такому поводу протокол предусматривал краткое ослабление траура, что и позволило устроить бракосочетание. Сама Александра написала в те дни сестре: «Наша свадьба казалась мне просто продолжением панихиды с тем отличием, что я надела белое платье вместо черного». И когда недлинная траурная процессия ехала по петербургским улицам, лишь неделю назад рассеченным процессией похоронной, суеверные старухи, как гласит апокриф, бормотали, всматриваясь в молодую императрицу и крестясь: «Она пришла к нам вслед за гробом».

И они оказались правы. Многое в истории этой семьи связалось со смертью и тщетной, но потребовавшей всех нравственных сил ее членов попыткой одолеть злой рок. Начиная с долгожданного появления на свет 30 июля 1904 года наследника Алексея, оказавшегося больным неизлечимым заболеванием крови. И кончая крахом Российской империи и последними месяцами физического существования этой семьи, когда помазанник Божий и его близкие стали игрушкой в руках недальновидных российских «временных» политиков, наглевших с каждым днем Советов и малодушных родственников из Виндзорского дворца.

Так причудливо тасуется колода

Это был самый счастливый брак и самая счастливая семья во всей трехсотлетней истории романовской династии. Потому что жизнь этой семьи с самого первого и до самого последнего ее дня, как солнцем, была освещена любовью. С любви этот союз начался и только любовью был движим, что далеко не всегда случается в жизни августейших семейств. И какой любовью – что называется, с первого взгляда, когда в 1884 году они впервые встретились в Петербурге, куда Аликс приехала на свадьбу своей сестры Эллы, будущей великой княгини Елизаветы Михайловны, с дядей Николая, великим князем Сергеем Александровичем.

Эта любовь все преодолевала – начиная с родительского сопротивления. Александр III и Мария Федоровна не хотели этого брака: не видели смысла в женитьбе наследника российского престола на незначительной принцессе из земли Гессен-Дармштадт, да к тому же оба терпеть не могли немцев. Хотели женить Николая сперва на принцессе Елене, дочери претендента на французский престол, графа Парижского, затем на принцессе Маргарите Прусской. Но цесаревич проявил совершенно не свойственную ему ни до ни после этого волю и настоял на своем.

Что ж, воля – в смысле властности – ему действительно не была присуща. Но вот стремление жить по любви, по зову сердца в высшей степени отличало эту натуру, послужив и в этом случае и впоследствии в коллизиях, требовавших от него личного мужества и присутствия духа, заменой воле.

И Аликс была ему в этом смысле – как, впрочем, и во многих других, – под стать. Не менее упорно, чем Николай, боролась она за право выйти замуж по любви, отвергнув, наряду с прочими, в высшей степени лестное предложение принца Альберта-Виктора, последнего герцога Кларенса, старшего внука королевы Виктории по прямой мужской линии, следующего после своего отца, герцога Уэльского, претендента на британский престол. Он бы и воцарился на этом престоле, если бы не ранняя смерть, позволившая стать королем его младшему брату Георгу, который, к слову, «унаследовал» и жену Альберта-Виктора, будущую Queen Mary. Так что стасовалась бы колода, как говаривал Коровьев, по-другому, стала бы принцесса Алиса королевой-консорт Британской империи, прожила бы долгую и безмятежную жизнь и умерла в своей постели, а не в подвале чужого дома в далеком уральском городе, истерзанная пулями.

Но не могла она стасоваться по-другому, потому что Аликс хотела жить по любви. А когда по любви – то тасуется та колода так причудливо, что порой даже Коровьеву воображения не хватит предположить… Позднее, в минуту откровения, она признавалась министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову, что представить себе не может, чтобы ее дочери вышли замуж не по любви, но лишь по политическому, династийному расчету. Страшнее участи для Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии она и вообразить не могла. Пропасть жизни, увы, оказалась бездоннее ее воображения.

И не просто любовь, но удивительную, первозданную свежесть чувства пронесла чета Романовых через всю жизнь. Сила эмоционального начала этой любви сквозит из личной переписки – из найденных в черном кожаном чемоданчике Александры Федоровны в Екатеринбурге, бережно ею хранимых и цинично обнародованных большевиками 630 писем. Сравните одну из первых любовных записок, сделанных Александрой на полях Николаева дневника на следующее после первой брачной ночи утро:

«Никогда не предполагала, что возможно такое высшее счастье в этой жизни, такое чувство единства двух смертных. Я люблю тебя. В этих трех словах вся моя жизнь».

И письмо, отправленное ею Николаю на фронт в 1915 году:

«Я жажду обнять тебя и положить свою голову тебе на плечо. Я томлюсь без твоих поцелуев, без твоих рук. Только ты, мой застенчивый влюбленный, даешь мне поцелуи и объятия, которые возвращают жизнь».

Какая любовная энергия наполняет эти строки, написанные после двадцати лет замужества! С полным на то основанием имела Александра право воскликнуть в одном из писем: «О, если бы наши дети были столь же счастливы в своей семейной жизни!»

Отечество им – Царское Село

Не было в истории Российской империи другой царственной четы, которая с такой силой стремилась бы бежать от царства, от власти, в семью, замкнуться в своем личном мире, сузив его до предела и отгородив от внешней жизни. Подводя итоги первого года своего царствования, Николай писал в дневнике:
«…уповая на Бога, я без страха смотрю вперед, на наступающий год, потому что для меня худшее, то, чего я боялся всю жизнь (смерть отца и восхождение на престол) уже случилось. Вместе с таким непоправимым горем Господь наградил меня также и счастьем, о каком я не мог даже мечтать. Он дал мне Аликс».
«Непоправимое горе» достижения и обладания высшей властью осталось для Николая таковым на протяжении всей его жизни, и он стремился избыть его в семейном кругу, в Царском Селе, уединение в котором и было придумано императором и императрицей как альтернатива навсегда оставшейся для них чужой петербургской дворцовой жизни. На протяжении всего царствования Николай последовательно бежал от государственных хлопот и политических интриг под сень семейной любви и к теплу домашнего очага. И только война впервые основательно, надолго выгнала его из этого гнезда, усугубив и доведя до трагедии неразрешимое противоречие между сутью Николая – возлюбленного своей жены, сосредоточенного на детях отца, семьянина и домоседа – и общей российской ситуацией, требовавшей от лидера нации совсем иных свойств и качеств.

Притом что, повторю, не было на российском троне императорской четы, которая до такой степени стремилась бы замкнуться в своем семейном мире и противопоставить его остальному миру, именно эта абсолютизация личных ценностей, субъективных симпатий и антипатий кардинальным образом повлияла на общие судьбы Российской империи, приведя ее к краху.

Русская императрица не перестала быть той же, что и прежде, чуравшейся высшего света и просто многолюдья Аликс, когда она начала снимать и назначать министров российского правительства. Она стала этим заниматься не потому, что вдруг уверовала в свой государственный ум и предназначение. Вовсе нет. Именно понимание ценностей семейной жизни не просто как высших, но единственно важных жизненных ценностей привело Александру Федоровну к имевшей роковые для всей России последствия мысли о том, что она должна участвовать в государственных делах своего супруга с тем, чтобы и здесь оказать ему помощь и послужить опорой. Эта мысль, в свою очередь, переросла в убеждение, что она может в силу необходимости и заменить Николая в качестве государственного лидера, когда он во время войны – неизвестно, надо сказать, зачем – возложил на себя обязанности главнокомандующего, сняв их с куда более компетентного в этих вопросах великого князя Николая Николаевича, и надолго уехал из столицы.

Последние русские император и императрица сопротивлялись истории и самой судьбе, всему миру, противопоставляя деградирующей, разрушающейся социальной материи идеал своего супружеского союза, своей семьи. Это взлелеянное одиночество – очень при этом трогательное и драматическое, питавшееся человеческими, а отнюдь не сверхчеловеческими чувствами и не сознанием собственной исключительности, – определило противопоставление логике государственных и национальных интересов логики личных отношений. Именно это заставляло Николая и Александру Федоровну до последнего отстаивать от общественного мнения, от Думы, от членов собственной императорской фамилии такие одиозные фигуры, как Горемыкин, Сухомлинов, Штюрмер, Протопопов и, наконец, стоявший за всеми ними Распутин. В этом смысле стоит обратить особое внимание на то, как обращались Николай и Александра к Распутину – «Друг». А он к ним – «Папа» и «Мама», искусно спекулируя на этой их idèe fixe – возведенных в культ семейных отношений.

И во многом именно это, а не абстрактная «объективная историческая логика» привело к беспрецедентному, как писал великий князь Александр Михайлович, итоговому зрелищу: революции, развязанной сверху, а не снизу. Или, как позднее выразился Шульгин, к ситуации, когда революционеры-то не были готовы – революция оказалась готова.

Во всем, всегда, с самого начала и до самого конца своего двадцатидвухлетнего царствования они ощущали себя противостоящими вдвоем целому миру – эти самые могущественные по своему статусу правители самой могущественной мировой монархии. Одни историки вменяют эту деформацию сознания в вину Александре, приписывая ей психопатологические черты, в силу которых она так и не смогла освоиться в светской и общественной российской жизни. Другие усматривают виновника в Николае, в его также патологических, на их взгляд, застенчивости, фатализме, невозмужавшей воле, на которую раньше времени и столь неожиданно упало бремя «шапки Мономаха». Но, может быть, это ощущение одиночества и противостояния целому миру было оборотной стороной их беззаветной влюбленности и преданности друг другу? Оборотной стороной того колоссального чувства ответственности за семью, которое всю жизнь испытывал Николай и которое подпитывали постоянно обстоятельства этой жизни: холодно принятая сперва родителями, затем петербургским обществом, а потом и всей страной жена-чужеземка, болезнь Алексея, заставившая родителей сосредоточить на ней все душевные силы и пройти, по выражению наблюдавшего это все своими глазами воспитателя царевича Пьера Жильяра, настоящий крестный путь на Голгофу…

«Императрица – иностранка, – говорил Николай в критические дни февраля 1917 года, отвечая на нападки в адрес Александры и просьбу Родзянко отправить ее из Петрограда в Ливадию, – и ее, кроме меня, некому защитить. Я никогда и ни при каких обстоятельствах не оставлю ее…» Кульминационный кризис Российской империи едва ли не сводился для него к защите чести жены.


Первый декрет – последний декрет

Обращу внимание читателя на два документа – первый и последний, подписанные Николаем в качестве российского самодержца. 10 ноября 1894 года он издал свой первый императорский декрет, провозглашавший новую веру, новый титул и новое имя бывшей принцессы Алисы Гессенской. 2 марта 1917 года, в 3 часа 03 минуты, в Пскове, в вагоне своего поезда он подписал окончательный вариант отречения от престола, особенностью которого, потрясшей всю монархическую Россию, было то, что, в отличие от первоначального проекта, Николай отрекался не только от своего имени, но и от имени сына и передавал власть младшему брату Михаилу. По мнению многих, в том числе уже упоминавшегося Сазонова, одного из самых светлых умов в российской власти, только немедленное вступление на престол цесаревича Алексея, на стороне которого была вся сила закона, могло остановить революцию и спасти монархию. В то время как отречение в пользу младшего брата выглядело спорным даже в глазах защитников монархии.

Понимал это и Николай. Но отец в очередной раз взял в нем верх над государственным деятелем. Он понимал, что ему и Александре при любом течении событий придется уехать из России, и если Алексей останется на троне, то разлука с сыном неизбежна. И это был, конечно, не отцовский  эгоизм. Николай боялся за тяжелобольного сына, который остался бы в этом случае на попечении чужих людей.

Что ж, разлуку он сумел предотвратить: до последнего дыхания все они, семеро, оставались вместе. В этом трагический, но исполненный великого смысла итог жизни этой небывало дружной семьи, в которой все, дети и родители, любили друг друга с какой-то иступленной, жертвенной силой и мимолетное расставание переживали как длительную разлуку.

Так, два документа, продиктованных интересами его семьи, единственно близких ему людей, закольцевали деятельность последнего русского монарха, символически подчеркнув, что дороже интересов этой семьи – дороже не в эгоистическом, но в рыцарском, высоконравственном смысле, – для Николая ничего не было.

…Еще в период сватовства Аликс записала в дневнике Николая (так у них было в ту пору заведено – своего рода переписка на страницах дневника):
«Мы принадлежим друг другу навеки. Я тебе. В этом ты можешь быть уверен. Ключ от моего сердца, в котором ты заключен, утерян, и теперь тебе никогда не выбраться оттуда».

Так и случилось. Образ Николая II во всей его противоречивости – человеческой привлекательности, благородстве, личном мужестве и, увы, нередкой монаршей беспомощности, излишней, неуместной для самодержца мягкости – остался в событиях русской и мировой истории. Но нигде он не запечатлелся с такой полнотой, как в сердце этой, всю жизнь его любившей и им любимой женщины. Аликс, Алисы, Александры или, как он ее называл на английский, столь им излюбленный манер, Sunny – Солнышко.

Мартовское приложение к «Совершенно секретно» полностью посвящено истории династии Романовых.


поделиться: