ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

Шведские советские

Опубликовано: 2 Ноября 2011 08:00
0
14913
"Совершенно секретно", No.10/14


 
Интернированные советские моряки на строительстве дороги в шведских лесах
 
 
 
 
 
Интернированных ведут на работу под вооружённой охраной
 
   
   
 Начальники «красного» и «белого» лагерей подполковник Анисимов и капитан-лейтенант Басуков после доклада шведскому коменданту о положении в своих блоках  
 
 
 
 
Советские моряки на скамье подсудимых в Нючёпинге  
 
 
 
 
Капитан-лейтенант Николай Басуков. Фото середины 30-х годов  
   
   
В благодарность за спасение от выдачи в СССР Басуков поступил в Королевскую гвардию Швеции. На фото: он несёт караульную службу у королевского дворца в Стокгольме (50-е годы).
 
   
Людмила Николаевна Басукова с кителем отца  
   

История краснофлотцев-балтийцев, принявших на себя первые удары немецких войск в июне 1941-го и до сих пор числящихся в «предателях» и «невозвращенцах»

Несколько лет назад в лесной избушке неподалёку от шведского местечка Росбу был найден труп старика, известного среди местных жителей как «человек со странностями». Он дичился людей, редко появлялся в населённых пунктах, зарабатывая на жизнь в качестве лесоруба у разных хозяев. При этом старик орудовал по старинке, топором и ручной пилой, отказываясь брать в руки современную технику, поскольку её шум разносился далеко вокруг и мог выдать его местонахождение. Когда он ехал из своего домика на лесную делянку на велосипеде, то рефлекторно оглядывался назад: не преследуют ли его. Заслышав шум автомобиля, он соскакивал с велосипеда и, схватив его под мышку, скрывался в придорожных кустах, возобновляя своё путешествие, лишь когда лесная дорога вновь пустела.
Старика звали Василий Нечуро. Это был один из почти трёх тысяч советских военнослужащих, бежавших в годы войны в Швецию. Некоторые, как Василий, спаслись здесь от немецкого плена, другие осенью 41-го вырвались из огненного котла Моонзунда. Василий Нечуро сбежал от охранников по пути в лагерь интернированных и более трёх десятилетий жил в Швеции настоящим робинзоном – о нём не знали ни Стокгольм, ни Москва. Его обнаружили лишь в 1974 году, дали пенсию и шведские документы. Когда старый солдат умер, на его банковском счёте оказалось 180 тысяч крон – он так и не прикоснулся к пенсии, на которую, как он считал, не имел права. В начале 90-х шведские власти обратились в украинское посольство в Стокгольме с просьбой разыскать наследников Нечуро. Дипломаты родственников не нашли, и в результате пенсионные средства вернулись шведскому государству. Бывший красноармеец прошёл по жизни трагической тенью, никого ничем не обременив, не создав семью и не заведя друзей.
Таких солдат Великой Отечественной, как Василий Нечуро, для которых конец войны в мае 45-го стал лишь началом многолетнего подполья, в Швеции было много. Кто-то из них жив и по сей день, отказываясь обнаружить себя из страха подвергнуться репрессиям в стране, давно прекратившей своё существование. «Мы знаем, что в нашей стране есть бывшие советские военнослужащие, бежавшие из немецкого плена в Швецию, которые до сих пор сохраняют инкогнито», – заявила недавно на заседании риксдага депутат Улла Хоффманн и потребовала вернуться к забытому эпизоду прошлого, продолжающего калечить жизни людей – бывших красноармейцев и краснофлотцев.
Как же случилось, что многие из солдат Великой Отечественной, оказавшихся в нейтральной Швеции, получили столь мощную инъекцию страха? В их шведских домах висят в шкафах как самые дорогие реликвии потрёпанные морские тужурки и защитные гимнастёрки, в которых они встретили первый удар германской военной машины в 41-м. Там есть дырки от пуль и осколков, но нет отверстий для наград. Эти старики не получили даже обычной для всех участников Великой Отечественной медали «За победу над Германией», их не поздравлял президент в недавний юбилей Победы, а их близкие в России на вопросы о судьбе «шведов» привыкли за многие годы уклончиво отвечать: «Пропал без вести».
Кажется, над этими воинами – мёртвыми и живыми – до сих пор висит проклятие, которое можно снять, лишь рассказав о деле, превратившем их в отверженных. Это так называемый «процесс Басукова», с помощью которого Москва когда-то показала всем, кто не пожелал возвращаться из Швеции в объятия Сталина и Берии, что ожидает людей, осмелившихся бросить вызов режиму.

Тральщики ада
К концу сентября 1941 года сопротивление защитников островов Моонзундского архипелага было фактически сломлено. Волны атак немецких бомбардировщиков накатывали на Эзель, Даго и десятки мелких островов архипелага, в портах горели взорванные транспорты и эсминцы, толпы солдат и моряков, вышедших из боя или спасшихся с подбитых кораблей, теснились на причалах, ожидая эвакуации.
Но чуда не случилось. Балтийский флот ещё в августе ушел из Таллина в Кронштадт, вся Прибалтика была занята врагом, бои шли далеко на востоке. Архипелаг оказался глубоко в немецком тылу, и единственная пуповина, связывавшая его с родиной – Финский залив, была перетянута плотным заслоном немцев и финнов. Ещё сражался гарнизон Ханко в Финляндии, но радиостанция этой базы Балтфлота передавала, что положение отчаянное. Прорываться к обречённому Ханко или уходить на запад, в Швецию? Об этом думали защитники островов, сумевшие добраться до какого-либо плавсредства, будь то рыбачий баркас, выброшенная на берег шлюпка или один из немногих остававшихся на плаву кораблей Балтфлота. Среди уцелевших счастливчиков оказались и два допотопных тихоходных буксира, номера 82 и 89, едва выжимавшие девять узлов, переоборудованные в тральщики и пережившие почти трёхмесячный ад, в огне которого бесследно исчезли десятки куда более подготовленных к современной войне кораблей. Тральщики пришли летом из Ораниенбаума на острова Моонзундского архипелага и всё это время работали в паре: сцепленные тралы делали работу эффективнее.
«Бомбы немцы на две старые калоши предпочитали не тратить, самолёты заходили на бреющем и поливали нас из пулемётов, – волнуясь, рассказывает 85-летний Константин Арзамасов из шведского городка Эскильстуна, служивший на 82-м сигнальщиком и вот теперь, впервые в жизни, встретивший русского журналиста. – Но наш командир Криволапов, ему уже лет 50 было, когда его призвали из запаса, спас экипаж, разрешив всем при приближении немецких самолётов бежать в трюм и ложиться там на пол. Немцы били с воздуха под углом, пули до нас в трюме если и долетали, то уже на излёте. Так все и выжили. Корабль как решето, а у нас из тридцати человек экипажа – только один легкораненый».
Около десяти вечера 20 сентября оба тральщика, пережив очередной авианалёт, покинули агонизирующий Даго, взяв курс в открытое море. Куда? На 82-м никто командиру лишних вопросов не задавал – матросы мечтали лишь вырваться из ада. У всех в памяти была красная от крови вода гавани Тригве на Эзеле, в которой немцы поливали стальным дождём остатки гарнизона острова.
Теперь всё было позади. Тральщики, глубоко зарываясь в чёрные, уже набиравшие штормовую силу балтийские волны, уходили в ночь, точно израненные стальные киты, чудом сорвавшиеся с гарпунов. Свободные от вахты матросы, измотанные двухмесячными боями, заснули где придётся. Некоторые отказались идти в кубрики и улеглись сверху, надеясь, что, если корабль наскочит на мину, взрывная волна выбросит их за борт и даст шанс на спасение.
Утро выдалось спокойным и ясным. Тральщики встали на якорь. Вдалеке едва различалась полоска земли. «Там Ханко!» – сообщил капитану заступивший на вахту на мостике Костя Арзамасов, опустив бинокль.
– Какой Ханко? Это Швеция, – сухо отозвался младший лейтенант Криволапов, наконец-то раскрыв перед подчинёнными тайну ночного перехода.
Шестьдесят человек экипажей-«неразлучников» знали о Швеции только по учебникам географии: это была капстрана, а советский человек, как известно, должен жить и умереть на своей родине.
«Теперь я изменник родины, – промелькнуло в голове у Кости Арзамасова. – Но что же делать-то?»
Новость о Швеции уже разнеслась по кораблям, матросы притихли, каждый думал, что принесёт ему скорое будущее.
На мачтах тральщиков уже полоскались флажки, означавшие «мы интернируемся», дополняя иссечённые осколками советские военно-морские флаги за кормой. Вскоре прилетел шведский гидросамолёт, затеяв бесконечный обмен цветными ракетами с берегом. Может быть, шведы не понимают флажковой азбуки? На мачты кораблей были подняты наиболее очевидные знаки миролюбивых намерений – белые простыни.
Наконец часа через два дело пошло. На горизонте появился большой военный корабль, а к тральщикам подошли два шведских пограничных катера. Объяснялся со шведами командир 89-го старший лейтенант Иванов. В отличие от бывшего «каботажника» Криволапова, не знавшего языков, его коллега успел до войны повидать мир, работая штурманом на судах дальнего плавания. Он говорил по-немецки и по-английски. Шведский офицер-пограничник отдал распоряжения: «Стволы носовых пушек-сорокапяток и кормовых пулемётов задрать вверх, боеприпасы и личное оружие сдать. Экипажам с вещмешками погрузиться на катера. Тральщики будут взяты под охрану шведскими часовыми».
Катера отвезли наших моряков на корабль, профиль которого Арзамасов совсем недавно разглядывал в бинокль. Это был новый эсминец «Ремус», купленный шведами в Италии. Встреча оказалась вполне дружеской. Шведские офицеры увели двух советских капитанов к себе, а матросов прямо на палубе стали угощать горячим какао. Призрак бетонной капиталистической тюрьмы, угнетавший экипажи тральщиков, постепенно таял.

Со звездой на рукаве и лосьоном во фляге
Эсминец доставил интернированные экипажи в городок Нюнесхамн, где доброжелательных шведских моряков сменили солдаты с каменными лицами, не желавшие вступать в контакт с пришельцами с востока. Под плотной охраной краснофлотцев повели в баню. Помывшись, они обнаружили, что форма исчезла.
«Господа, ваше обмундирование направлено на химобработку, вам предлагают переодеться в шведскую одежду», – сообщил переводчик. В углу лежала груда тряпья, извлечённого с мобилизационных складов: шинели из двухцветного сукна, с синими воротниками и обшлагами, высокие башмаки с коваными подошвами, серые шерстяные штаны. Все чинёное, с заплатами и штопкой, но чистое. «Смотри, форму Карла ХII дали», – шутили моряки, облачаясь.
На ночлег определили в пустой деревянной гостинице. Кроватей там не было, зато посты выставили повсюду. Солдат с винтовкой стоял даже на козырьке над главным входом. Но бежать никто и не собирался: матросы заснули как убитые, расположившись вповалку на полу, на выданных шведами матрасах. С утра к гостинице началось паломничество. По радио передали, что в Нюнесхамн привезли интернированных русских, и местные жители целыми семьями отправились посмотреть на экзотических гостей. «Погода была хорошая, тепло, мы окно распахнули и завели взятый с тральщика патефон. Сначала танго поставили, затем фокстрот, – вспоминает Константин Арзамасов, – шведы нам в окна сигареты стали кидать, а ребята – махорку в ответ».
Вскоре подогнали автобусы, и матросов повезли в постоянный лагерь. Путешествие закончилось в глухом лесу, поблизости от местечка Бюринге. Одного взгляда на открывшуюся картину было достаточно, чтобы понять: шведские власти не собираются церемониться с «красными», которых вот-вот разгромит победоносный вермахт. Забор из колючей проволоки в три ряда, сторожевые вышки по углам, щитовые деревянные бараки, охранники с немецкими овчарками…
Начали обустраиваться. Первым делом попросили у шведов баню. Те привезли материал, предложили строить самим. С готовой баней жизнь пошла более сносно. Потянулись однообразные дни ожидания. Ни работы, ни новостей, ни книг. Подъём в семь утра, перекличка, и делай что хочешь до отбоя. Еда такая, что и ноги не протянешь, и сытым себя не чувствуешь: на завтрак кофе суррогатный, две пластинки сухих хлебцев, на обед – пара варёных картофелин с двумя тонкими кусочками колбасы, стакан молока, обезжиренного до синевы, на ужин – ещё пара картофелин.
Первое время интернированные убивали время, играя самодельными картами на советские деньги, ставшие бесполезными в Швеции. Кто-то принялся забивать домино, образовалась шахматная секция. Когда из советского посольства в Стокгольме прислали русско-шведские словари и музыкальные инструменты, жизнь пошла более осмысленная. С островов в Швецию спаслись два профессиональных артиста, служивших в ансамбле песни и пляски Балтийского флота: баянист Виктор Розмыслов и танцор Николай Ткач. Они организовали музыкальный коллектив из лагерников, гастролировавший в окрестных поселках и даже дважды выезжавший в Стокгольм. Для путешествий шведы выдавали артистам пальто, под которыми надлежало скрывать при выходе «в свет» флотские форменки, пошитые интернированным морякам по заказу посольства в ателье эксклюзивного стокгольмского универмага «Нордиска Компаниет». У Константина Арзамасова до сих пор сохранился комплект этого редкого обмундирования со знаменитыми на всю Скандинавию штампами «NK».
Лагерь пополнялся до начала ноября 1941 года. Сюда стекались, как свидетели катастрофы гигантского корабля под названием Советский Союз, немногие уцелевшие в жерновах немецкой военной машины – лётчики, моряки, пехотинцы, политруки. О положении на фронтах никто не знал: это были последние защитники островов Моонзундского архипелага, спасавшиеся кто как мог. Одним удалось угнать эстонский рыбачий баркас, у других были припрятаны посыльные катера, третьи пришли на Готланд на вёсельных лодках: их ладони были как куски окровавленного мяса, кожа свисала клочьями.
Среди последних был и капитан-лейтенант Басуков, командовавший на Эзеле флотилией из 25 морских «охотников». Все его корабли были потоплены в боях, Басуков с 14 оставшимися в живых моряками своей флотилии сражался в конце сентября на полуострове Церель на Эзеле, где пульсировал последний очаг советской обороны. Второго октября генерал-лейтенант Елисеев, командовавший гарнизоном Эзеля и Даго, со всем своим штабом на торпедных катерах эвакуировался на Ханко, бросив подчинённых на произвол судьбы. Они не получили даже приказа о дальнейших действиях, лишь совет «попытаться пробиться на Ханко или Даго или присоединиться к эстонским партизанам». Как пробиться? Идти пешком по морю? В винтовках и наганах оставалось всего по несколько патронов – держать оборону было нечем. Басуков предложил разыскать лодки и спасаться в Швецию: до Готланда было относительно недалеко, ветер дул с востока, но главное, немецкая блокада островов с запада была наименее плотной. Так и решили. Разыскали шесть брошенных на берегу рыбацких лодок и поздно вечером третьего октября пустились в путь. Шторм быстро разбросал маленькую флотилию, на следующие сутки к Готланду пришла единственная лодка с Басуковым и ещё четырьмя моряками.
В начале 1942 года в лагерь прибыли представители посольства: военный атташе полковник Никитушев и военно-морской атташе капитан второго ранга Тарадин. Раздали подарки – конфеты, носовые платки, книги. Привезли газеты. «Ребята, – сказали, – война идёт страшная, но мы победим. Сохраняйте силу, будем вместе строить после победы родину».
23 февраля 1942 года в Бюринге пожаловала сама Александра Коллонтай, посол СССР в Швеции. Никто не мог поверить, что элегантной моложавой даме, кутавшейся в серую шубу, исполнилось 69 лет. «Не грустите, что вам приходится здесь сидеть, – обратилась посол к интернированным, – я сама побывала в шведской тюрьме в 1912 году, но я была одна, а вас много. Учите язык этой страны, я сама научилась говорить и читать по-шведски во время заключения. Что же касается русских и украинских книг, то я прослежу, чтобы вам их доставляли из Стокгольмской Королевской библиотеки».
Подарки и слова поддержки были, безусловно, приятны и, главное, развеяли страхи людей, сидевших за колючей проволокой: родина не считает их предателями. Их бегство в Швецию признано правильным поступком в сложившейся ситуации.
Посольство сообщило, что пребывание интернированных в Швеции оплачивается Советским Союзом, Москва даже начала выдачу карманных денег. Командиры получали 60 крон в месяц, рядовые – 45 крон. Это были хорошие деньги. Превосходный подержанный велосипед без тормоза стоил всего 30 крон! Вскоре удалось добиться и права на работу, позволявшую дополнительно выручить 20–30 крон в месяц, но главное – вырваться за пределы лагеря. Образовались бригады лесорубов и дорожных рабочих, которые под охраной солдат ежедневно выходили за лагерные ворота. Контроль за интернированными был прост, но эффективен. Вышел наружу – получи на вахте бронзовый значок с личным номером. Явился – сдай назад. Чтобы русских было видно издалека, на левый рукав им нашили большие красные звёзды. Интернированные тогда ещё не знали, что получили своеобразную весточку из еврейских гетто, разбросанных по всей Европе: шведы скопировали опыт немцев, обязавших евреев носить на рукавах повязки со звездой Давида. Местные называли их «звёздными пленниками».
О том, что 164 русских из Бюринге «разбогатели», прослышали торговцы и стали регулярно привозить в лагерь всякий хлам, не находивший спроса у шведов. Вскоре временные жители Бюринге «обросли бытом». У каждого появились костюмы, фотоаппараты, велосипеды, груды часов. Нельзя было купить лишь самого необходимого – продуктов, свободная продажа которых была в Швеции запрещена, и спиртного. Сначала лагерные сидельцы нацелились было варить бражку на лагерной кухне, но потом открыли для себя пещеру Али-Бабы, имевшую облик скромной станционной лавочки. Там без всяких норм и карточек продавались флаконы превосходных на вкус лосьонов для волос. Лавочник не успевал завозить товар из Стокгольма, удивляясь тому, как много жидкости впитывают стриженые головы русских. Со шведским лосьоном можно было продержаться до победы!
Казалось, живи и радуйся, что уцелел в мясорубке, да ещё и заграницу повидал. Но улыбчивое поначалу лицо родины стала постепенно искажать знакомая гримаса подозрительности. Некоторые политруки и комиссары, сами спасшиеся из Моонзундского котла, занялись привычным делом – поиском «контры» среди обитателей Бюринге. Как бежал? Почему бежал? Если не изменник, то укажи на изменников!

Назад в ГУЛАГ?
На огороженном куске Швеции, осенённом портретом Сталина, запахло 37-м годом. Однако выстроить всех в шеренгу вдали от родины не удалось. Люди огрызались, вспоминая имена Сталина и Берии совсем не в таком контексте, как это диктовали передовицы «Правды», доставлявшейся из посольства. Дело дошло до драк. Уже к концу 1942 года лагерь Бюринге разделился на «красных» и «белых». Последние договорились между собой – не возвращаться в страну ГУЛАГа.
Шведские власти, обнаружив, что «холодная» гражданская война в любой момент может перейти в кровавую схватку, объявили об образовании двух лагерей. Те, кто собирался вернуться в Советский Союз, были помещены в лагерь «А», а 34 невозвращенца переехали в секцию «В», отделённую от остальной территории колючей проволокой. Начальником «красных» был назначен подполковник Анисимов, «белые» выбрали себе в командиры капитан-лейтенанта Басукова.
«Русские из секции «А» отличались хорошей дисциплиной, – вспоминает шведский комиссар лагеря Вейнблад, отвечавший за продовольственное снабжение, – а в отделении «В» царила тревожная атмосфера неизвестности, проявлявшаяся в разболтанности. Страх за своё будущее рядовые и командиры заглушали лосьоном для волос. Басуков казался наиболее твёрдым противником режима среди всех, живших в секции «В». Он вступил в партию из чувства самосохранения в первые годы после революции, отнявшей у него многих близких. Это был интеллигентный и талантливый офицер, превосходный человек, однако нервы его не выдерживали открытого вызова советской власти, который он бросил в общении с представителями посольства, и потому он всё больше злоупотреблял спиртным. Правой рукой Басукова был старший лейтенант Иванов, служивший «на гражданке» штурманом дальнего плавания. Он строил на заказ замечательные модели судов, но все заработанные деньги – очень большие – прогуливал в Стокгольме, когда с ним расплачивались за работу. Его жена и сынишка погибли в блокадном Ленинграде».
Осенью 1944 года разразилась так долго подступавшая гроза. 19 сентября Финляндия вышла из войны, и открылся путь для возвращения домой интернированных в Швеции советских военнослужащих. Они были разбросаны по разным шведским лагерям, и везде – как и в Бюрингском – случился раскол. Многие уезжать из Швеции не хотели. Кому-то удалось бежать и перейти на нелегальное положение, кто-то сумел жениться или устроиться на работу, получив таким образом разрешение поселиться за пределами лагерей. Это их спасло. Шведское правительство решило депортировать всех, находившихся за колючей проволокой, к октябрю 1944 года. Министр социальной защиты Стаффан Содерблум, отвечавший за беженцев, так и сказал: «Надо силой выдворить из страны как можно большее количество советских граждан, по крайней мере, тех, кто проживает в лагерях».
В закрытых снаружи вагонах, чтобы их пассажиры не вздумали бежать, «советскую собственность» повезли в порт Евле, откуда 10 октября 1944 года в Финляндию отправился первый пароход с 900 интернированными. Газетам было запрещено писать о депортациях: стране не следовало знать о том, что русским в Швеции отказали в праве на убежище.
Момент истины для жителей лагеря в Бюринге наступил 1 октября. Вспоминает Константин Арзамасов: «Стояла тёплая солнечная погода. Шведы приказали всем нам, находившимся в секции «В», перейти в «А» для общего построения. Нас выстроили в одну шеренгу возле домика подполковника Анисимова, перед нами держал речь подполковник-лётчик из посольства, стоявший в окружении шведских генералов. У лётчика «скакали» глаза – то вверх, то вниз, точно мозги пытались вырваться наружу, наверно, он был на фронте сильно контужен. Шведы объявили, что те, кто хочет остаться в лагере на один-два лишних дня, а не ехать сразу в Россию, должны выйти из строя. Все стоят, боятся первыми шагнуть. Я глаза опустил, вижу, у кого-то нога шевельнулась, и вышел из строя. В результате все 34 вышли. Лётчик тогда заявил: «Нет, так не пойдёт. Я с каждым из них в отдельности буду разговаривать». И шведы, и посольские отошли за барак, пошушукаться. Затем стали вызывать по одному в домик Анисимова. Я был десятым. Вошёл, откозырял, представился. Лётчик с порога стал убеждать – что вы, мол, не едете, молодой моряк, вас шведская пропаганда обманула. Я на это отвечаю: «Дома меня будет судить трибунал, там будут другие люди, не вы». Подполковник тут сразу тон сменил, ногой как топнет: «Что ты выдумываешь! Убирайся отсюда!»
Куда дольше и напряжённее шли беседы с «главарями» – офицерами, возглавлявшими группу отказников. Продкомиссар Вейнблад был одним из двух шведских чиновников, оставшихся на время допросов в лагере. Высокопоставленные шведы, в том числе глава шведского Красного Креста граф Фольке Бернадотт, специально прибывший из Стокгольма, разгневанные покинули Бюринге после того, как посольская делегация продемонстрировала им своё весьма пренебрежительное отношение. Интернированные лишились даже моральной поддержки, оставшись один на один с официальными советскими лицами. Главная атака пришлась на капитан-лейтенанта Басукова.
«Во время разговора с Басуковым русские так кричали и ругались, что эти вопли далеко разносились по всему лагерю из-за закрытых дверей барака, – вспоминает Вейнблад. – Лишь присутствие шведского охранника у барака мешало посольским броситься на Басукова с кулаками. «Сволочь!» – доносилось с обеих сторон. Наконец Басуков вышел, а вслед за ним вылетели те, кто его допрашивал, на этот раз переругиваясь уже между собой. Было видно, что Басуков был для них лакомым куском, который они ни за что не хотели выпускать из рук».
Вскоре лагерь «А» стал сворачиваться. Подогнали грузовики, которые принялись наполнять заработанным в Швеции добром – в кузов летели тюки материи, велосипеды, швейные машинки. Возвращающиеся, одетые в новые гражданские костюмы, прощались со своими товарищами из лагеря «В». Недавние ссоры были забыты. И те и другие были печальны, не зная, какая участь ждёт их в ближайшем будущем. Среди трёх десятков остающихся говорили, что посольство не оставит их в покое. Некоторым было прямо заявлено: «Советский Союз всё сделает для вашего возвращения. А мы можем многое».

Спасены
Что подразумевалось под «многим», оставшиеся в Швеции советские граждане узнали из газетных сообщений в марте 1946 года. В следственный изолятор Нючепинга были брошены пять советских военных моряков – капитан-лейтенант Николай Басуков, старший лейтенант Георгий Иванов, военврач Пётр Фигурнов, матросы Николай Овчинников и Алексей Зиновьев. Москва обвиняла их в убийстве двух политруков в сентябре 1941 года и требовала выдачи преступников.
«Как следует из тщательного расследования, обвиняемые не выполнили приказа вышестоящего командования о переходе тральщиков с Эзеля и Даго в Ленинград, убили своих командиров и дезертировали в Швецию. Этих лиц следует рассматривать как уголовных преступников, совершивших убийство советских граждан на борту советских кораблей, а посему их надлежит выдать советским властям для суда в Советском Союзе», – заявила в ноте министру иностранных дел Швеции Кристиану Гюнтеру посол СССР в Стокгольме Александра Коллонтай 15 марта 1945 года.
Советский Союз стоял на пороге победы, и Швеция, сотрудничавшая с нацистской Германией в годы войны, делала всё, чтобы улучшить отношения с Москвой и союзниками. Казалось, Стокгольм, не раздумывая, бросит ещё пятерых русских в сталинскую топку. Ведь именно так было сделано с сотнями их товарищей, силой вытолкнутых из Швеции. Но в этом случае нельзя было сделать вид, что Швеции неведома их дальнейшая судьба. Обвинение в убийстве влекло за собой расстрел. Судебное разбирательство было назначено в Швеции. Пятерым морякам дали адвокатов, суд затребовал из Москвы материалы дела.
История была рассказана складная, с точными датами, деталями и показаниями очевидцев. Советская сторона утверждала, что политруки Яковлев и Акулов раскрыли планы заговорщиков дезертировать в Швецию и, когда обратились к ним с предложением одуматься, были застрелены из револьверов на палубе одного из тральщиков. Их одежду и документы сожгли в корабельной топке, а в качестве дополнительной уловки, призванной убедить всех, что офицеры сами покинули тральщик и вернулись на Даго, в воду была сброшена шлюпка.
Дело, однако, стало рассыпаться при самом поверхностном рассмотрении. Как мог Басуков оказаться на борту тральщика, если он прибыл в Швецию спустя две недели? «То, что Басукова притянули в эту историю, доказывает фальшь всех обвинений, – заявил адвокат в одном из своих первых выступлений. – Его верность воинскому долгу подтверждается свидетельскими показаниями капитан-лейтенанта Мишарина. Он сообщил, что Басуков добровольно после гибели своих катеров пошёл сражаться на суше, поклявшись биться до последнего. Доказано, что он находился на Цереле в числе последних защитников Даго. Если он состоял в заговоре с Ивановым и прочими, что мешало ему уплыть в Швецию на тральщиках?»
Следом стали рассыпаться все свидетельства обвинения. В ночь перехода из Эстонии в Швецию штормило, и нужно было оказаться волшебником, чтобы точно попасть с расстояния в десяток метров из револьвера в человека, потратив при этом всего один патрон. В любом случае на посудине длиной двадцать пять метров убийство не могло остаться незамеченным. Зачем заговорщики стали смывать кровь на палубе, если через неё перекатывались волны? Как они могли сбросить на воду шлюпку, если шведские пограничники подтвердили, что шлюпки на обоих тральщиках были в наличии? Свидетели уверяли, что политруки остались на Даго, когда тральщики уходили в море. Один из них, Яковлев, сообщил, что «в капиталистической Швеции нас наверняка расстреляют и потому лучше пробиваться к эстонским партизанам».

Процесс превратился в комедию, и лишь давление Советского Союза помешало быстро свернуть суд. Обвиняемые и их адвокаты опасались, что будет принято «политическое решение» в пользу Москвы. Однако летом 1946 года последовал окончательный приговор. Пятеро моряков были признаны невиновными по всем пунктам обвинения. Они остались в Швеции. Спасённые от расстрела изготовили под руководством старшего лейтенанта Иванова модель фрегата и, назвав его «Рэттвиса» («Справедливость»), преподнесли в дар шведскому королю.
«Больше подкидывай ностальгии!»
Справедливость восторжествовала, но одна из целей процесса всё же была достигнута: советские граждане, рискнувшие ослушаться приказа вернуться на родину, получили заряд страха на всю жизнь. Газеты много и подробно писали, что суд над «убийцами политруков» – сталинская месть лидерам невозвращенцев.
В петербургской квартире Николая Басукова живёт сейчас его дочь Людмила Николаевна, инженер-приборостроитель на пенсии. Отца она запомнила романтиком, читавшим ей перед войной наизусть поэму Льва Гумилева «Капитаны», произведения Джека Лондона и Фенимора Купера, игравшим с ней в индейцев и придумывавшим истории про гранитных львов, которые украшали видимый из окна квартиры «Львиный мостик» через Фонтанку.
«Я так по нему скучала, что после войны, когда у меня упало зрение до минус двух, обрадовалась. Я сосала его трубку и надевала его очки, хотя у папы было минус шесть, – рассказывает Людмила Николаевна. – Он ведь был очень близорук, но так хотел в море, что раз за разом обманывал медкомиссию, на которую вместо него ходил друг. На мостике стоял, держа наготове целую коробку с очками на случай, если потеряет те, что на носу, во время качки».
Отец, по воспоминаниям дочери, был человеком отважным до безрассудства. В 30-е годы в Ленинграде был разгул преступности, ночью за окном часто слышалось «караул», и Басуков, выхватив пистолет, который всегда держал под подушкой, выскакивал на помощь. Он отказался развестись с женой, дочерью священника, как от него требовали на партсобраниях, и часто ходил заступаться за репрессированных друзей в НКВД. Когда началась война, он сообщил домашним: «Немцы дойдут и до Ленинграда, и до Москвы. Все способные командиры арестованы, командовать некому».
В августе 1941-го Людмила Николаевна с мамой эвакуировались в Рыбинск. В военкомате жене объявили, что капитан-лейтенант Басуков пропал без вести, и эта версия не менялась вплоть до 1956 года. Однако семья знала, что власти обманывают. Ещё в конце 1942 года маме на её рыбинский адрес принесли телеграмму, строки которой Людмила Николаевна помнит до сих пор: «Не беспокойтесь. Я жив. Со мной всё в порядке». Как могло это сообщение пройти через все рогатки военной цензуры и дойти до адресата – загадка.
После войны стало происходить что-то странное. Капитан-лейтенант Басуков по-прежнему числился пропавшим без вести, но его старые друзья-моряки вели себя так, точно семья Басукова представляла опасность. Одни, встретив жену Басукова на улице, делали вид, что не узнают её, другие советовали ей не хлопотать о пособии на ребёнка, положенном семьям военнослужащих: «Лучше сиди тихо, а то ещё арестуют».
Лишь в 1946 году через московских знакомых жене Басукова удалось выяснить, что скрывалось за формулировкой «пропал без вести». Ей неофициально передали: «Николай жив, он интернирован в Швеции».
Эта новость расколола круг родных и близких капитан-лейтенанта. Если Николай Басуков в Швеции, то почему он не едет домой, ведь война окончилась? Старший брат Басукова, прошедший всю войну сапёром, решил для себя раз и навсегда, что «Колька – предатель», и прервал всякие контакты с его семьёй. Младший, вернувшийся с принудительных работ в Германии, отказывался в это верить. Жена Басукова думала не о политике, а о личном: «Если Николай не едет, значит, разлюбил, встретил в Швеции другую».
Рана потихоньку затягивалась, но в 1956 году советская власть решила напомнить семье о невозвращенце. Людмила Николаевна к этому времени окончила институт и работала в одном из ленинградских НИИ. Неожиданно её вызвали в первый отдел. Незнакомец, показав красную книжечку сотрудника органов, предложил прокатиться в гостиницу «Октябрьская» для важного разговора. «Победа» уже ждала у входа в институт.
– Мы вас очень удивим, – сообщил чекист, когда они приехали в конспиративный номер отеля. – Ваш папа жив, он предатель и находится в Стокгольме. Вы должны написать ему письмо, убедить его вступить с вами в переписку. Вы всем обязаны советской власти, вас воспитал комсомол. Надо помочь вернуть его.
Людмила Николаевна почувствовала себя в западне. Она обожала отца, о чём хорошо знали в органах, хотела получить от него хотя бы весточку, но при этом прекрасно понимала, что её решили сделать наживкой, чтобы поймать и расправиться с невозвращенцем. Дочь рассказала маме о состоявшейся беседе. Та расплакалась: «Не пиши, он нас бросил!» Мама Людмилы Николаевны по-прежнему любила своего Колю, в её жизни после расставания с ним больше не было ни одного мужчины.


поделиться: