ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

Парижская тайна

Опубликовано: 1 Октября 2011 08:00
0
6157
"Совершенно секретно", No.9/13


 

 
   
 Богема была родной средой писателя. Михаил Шемякин, режиссёр Оливер Стоун с женой и Юлиан Семёнов. Нью-Йорк, 1987 год
 

 
   
 А Париж – любимым городом. С Сергеем Лифарем в Париже  
   

Эдуард ЛИМОНОВ уверен, что стал свидетелем одного из самых трагических и детективных эпизодов в жизни знаменитого детективщика

С Юлианом Семёновым я познакомился в Париже в конце 1988 года. Там, на улице Томб Иссуар, жил тогда в доме 83, ателье А-2, пожилой американский верзила по имени Джим Хайнц. Именно у него в Ателье-два я и познакомился с Семёновым. Возможно, Джим и сейчас живёт там же. Возможно, нет.
Джим купил себе ателье (они специально строились для художников: крупные окна и все удовольствия) ещё в 60-е годы. Тогда можно было купить ателье за копейки, утверждал он. Джим Хайнц – писатель, театральный постановщик (по-моему, это он положил начало Эдинбургским фестивалям), постановщик художественных порнофильмов, друг знаменитых людей от Джона Леннона до Юлиана Семёнова; Джим Хайнц – живая легенда для американцев, отправляющихся в Париж, знал и связывал весь мир.
Джим Хайнц – седоватый, уже тогда сутулый усатый мужик, очевидно, ни на минуту не оставался один в последние сорок лет. Вот он-то мне позвонил осенью 1988 года и прохрипел: «Эдвард, приходи ко мне завтра. У меня должен быть русский писатель Джулиан». Я спросил его, как фамилия – он долго соображал, потом выдавил: «Симийонов».
В тот вечер людей было почему-то мало. Семёнов был несколько усталый, водянистый, беспокойный, щетина на физиономии. Мы смогли поговорить, заспорили о Сталине, я, конечно, был «за», он – «против». Он сказал: «Мне мальчиком привелось на колене у него посидеть. У Сталина, вот как... Неприятный человек. Я почувствовал. Дети это чувствуют». Но мы не поругались. «А вас в России уже напечатали?» – спросил он. «Нет, – ответил я, – и вряд ли это произойдёт в ближайшее время». «Да ну, – сказал он, – сейчас всех печатают». – «Вы плохо читали мои книги». «Совсем не читал, – сказал он. – Хотите, я вас напечатаю?» Я сказал, что да, хочу. Мы договорились, что не будем тянуть, я приду к нему завтра в отель. Я пришёл и принёс ему, кажется, шесть, что ли, рассказов. И он уехал. Я не поверил в то, что он меня напечатает.
Приехал он уже в 1989-м, в феврале. И привёз мне книжку журнала «Детектив и политика», где были напечатаны два моих рассказа: «Коньяк «Наполеон» и «Дети коменданта». Я был действительно счастлив получить в руки первую свою публикацию в России. Вместе с Семёновым приехали его помощники — двое. Имён не помню. Мы второпях выпили у них в номере за мою публикацию, и я убежал. Дома я сел читать свои рассказы по-русски. Предвкушая удовольствие. Первые же строчки «Коньяка «Наполеон» образовали у меня на лбу и спине противный больной пот, устремившийся по телу вниз. Рассказ был переписан, почти пересказан, слова в предложении изменили местам, мной отведённым для каждого... Мой прекрасный, мускулистый, сильный стиль был разрушен. Наутро я позвонил в отель: «Кто?! Кто это сделал?» «Очевидно, редакторша, – угрюмо отвечал Семёнов. – Ну ладно, приезжай, разберёмся. Может, сделаешь корректуру по тексту журнала? Во втором заходе исправим?» – предложил он. «Какую корректуру, тут нужно набирать всё заново!» – «Тогда захвати оригинальный текст рассказа», – попросил Семёнов так же мрачно, но спокойно. Выяснилась вещь простая и очевидная. Редактора в России недаром ели свой хлеб. Они кромсали и причёсывали все тексты, лишая их оригинальности. А новой школы редакторов, понимающей новые условия, ещё не было, не возникло. Поэтому его редакторша причесала и меня, как привыкла. Семёнов успокаивал меня, объясняя, что 1-й завод был отпечатан всего лишь тиражом в 50 тысяч экземпляров, а будут ещё последующие, и он мне клянётся, что в последующих всё будет как надо. Рассчитывали они на минимум 250 тысяч, а максимум – 500 тысяч экземпляров. Однако мне до сих пор стыдно перед теми первыми 50 тысячами читателей за мои оскоплённые тексты.
В 1989 году, в декабре, Семёнов устроил мне приезд в СССР. Это был первый после пятнадцатилетнего отсутствия мой визит. Своё ошеломление от увиденного я позднее выразил в романе «Иностранец в Смутное время», в 1991 году роман вышел во Франции и в Сибири, в г. Омске (в Омске три раза, каждый раз тиражом в 100 тысяч экземпляров). В романе Семёнов у меня проходит под прозрачной фамилией Солёнов. Архетипический «феодал», сын заместителя главного редактора газеты «Правда» в годы, когда редактором был Бухарин (отца звали Семён, вот сын и взял псевдоним «Семёнов»), «кактус» был моим другом и покровителем всего полтора года. Отец Штирлица, человек, интервьюировавший Отто Скорцени, живая легенда (тут я, видите, пробую перечислить его заслуги) – он сумел остаться живым человеком. Об этом свидетельствует и тот факт, что он протежировал такому человеку, как я – сложному, неоднозначному, с очень плохой уже тогда репутацией. Я даже склонен верить в то, что он подавал бы мне руку даже и сейчас как председателю Национал-большевистской партии. Предрассудки толпы интеллигентов его никогда не брали.
Совместные планы у нас были большие. Он хотел начать выпускать мои книги. Тогда они запустили огромными тиражами в продажу книжки журнала «Детектив и политика» и готовили к публикации первые номера «Совершенно секретно».
В апреле 1990 года в Париж должен был приехать первый заместитель Семёнова Саша Плешков. Я познакомился с ним в Москве в декабре 1989-го. Чёткий, точный, он оформлял идеи Семёнова. «Феодалы» (а таковых я вот с ходу вспоминаю сразу троих: мой бывший босс-мультимиллионер Питер Спрэг, я работал у него в Нью-Йорке мажордомом в 1979–1980 годах; мой «патрон» – редактор L’Idiot International – Жан-Эдерн Аллиер и вот Семёнов) обычно дают общую идею работы. «Я даю только общую идею. За оформление деталей – я плачу вам», – кричал Питер Спрэг, потомственный миллионер, глава производившей чипсы компании National Semiconductor своей секретарше Карле.
С Плешковым, я уже сообщил, мы познакомились в Москве, на вечере «Совершенно секретно» в Измайлове. Он даже свозил меня к себе домой, радушно накормил обедом, познакомил с абсолютно нерусской (по виду и по поведению) женой Галей и детьми. У него было двое детей. Очень business-like, он понравился мне. Та моя строго организованная часть (Э.Лимонов – организованный и чёткий) мгновенно среагировала на Плешкова. Я предложил ему стать моим литературным агентом. Я сказал, что не хочу, чтобы он работал даром, что я готов платить ему проценты, как полагается. Он тогда сказал, что очень занят своими обязанностями, но подумает. Очки, галстук, высокий, спокойный, тёмные волосы, начинающая лысеть голова, похож на еврея (это ещё более обнадёживало – агент будет деловой) – я ещё раз поглядел на него изучающе.
Он должен был прилететь, кажется, 19 апреля. За сутки до прибытия он позвонил мне из Москвы и сообщил, что не может дозвониться до Юлиана в Париж, не мог бы я позвонить Юлиану, дать ему номер рейса и сказать ему, что «я везу ему те материалы, о которых он просил. Запомнишь, материалы, о которых он просил... И, кстати, я подумал и отвечаю «да» на твоё предложение стать твоим литературным агентом в России. Приготовь контракт. Мы его подпишем». В заключение разговора мы договорились с ним встретиться у главного входа в собор Нотр-Дам 20 апреля в 14 часов. Ясно, что там полно туристов, но он не знал Парижа совсем, а к Нотр-Дам де Пари его довезёт любое такси.
Юлиан был доволен известием о приезде Плешкова. «Отлично», – реагировал он. Лишь удивился, почему тот не мог к нему дозвониться. «Он был дома и работал», – сказал он.
20 апреля Плешков нашёл меня у Нотр-Дам. Мы провели вместе весь день, гуляя по Парижу. Расставались мы с Плешковым у ресторана «Ла Куполь» на бульваре Монпарнас, откуда только что вышли, где выпили шампанского за успех нашего совместного предприятия. Ему нужно было ехать в «Пульман» к 8:30, он был приглашён на обед к главному редактору журнала VSD (по начальным буквам Пятница, Суббота, Воскресенье). За ним должны были заехать на машине. Я попрощался с ним у входа в метро. Ехать ему было всего ничего – пару остановок. Я спросил его, не заблудится ли он. Он улыбнулся. И всё, скрылся в метро. А я пошёл домой с сознанием выполненного долга. Я оценил свою работу по встрече, сопровождению и развлечениям моего литературного агента на «пять».
Разбудил меня наутро хриплый голос «кактуса» Семёнова. «Эдик, Саша умер...» – «...Какой Саша?» – не понял я. – «Наш Саша, Плешков». Далее Юлиан пустился в строительство планов о том, как я полечу в Россию с гробом Плешкова.
– Но мне же нужна виза? – сказал я.
Только после всей этой словесной возни, изобличающей его растерянность, он рассказал мне, что случилось. Правда, он ещё не знал первых результатов вскрытия. Случилось вот что: на обеде у главного редактора журнала VSD Плешкову вдруг стало плохо. Он вышел в ванную и отсутствовал около 15 минут, был очень бледен, сказал, что устал, и попросил отвезти его в «Пульман». В машине ему было плохо, он лежал на заднем сиденье. В два часа ночи он переступил порог отеля, поднялся в номер. Служащий «Пульмана» нашёл русского постояльца в два тридцать ночи на галерее. Он сидел на полу в очень тяжёлом состоянии. Прежде чем спуститься вниз, он позвонил администратору. Жаловался на боль в груди, жажду. «Скорая» прибыла немедленно. Врач констатировал тошноту, из левого уха вытекала жидкость. В 2:38 наступила смерть. Попытки реанимировать русского не увенчались успехом.
Позднее, осенью 1990 года, я прилетел в Москву по приглашению младшего Боровика на его телешоу. В свой приезд я навестил вдову Александра Плешкова – Галю. Может быть, сам я и не отправился бы к ней, но Боровик прикомандировал ко мне сына Плешкова, он и свозил меня домой. Жена была убеждена, что мужа убили. Сын тоже был убеждён. Они считали, что убили как раз по причине тех бумаг, которые Плешков привёз Семёнову. Что там было – жена Плешкова не знала, догадывалась. У самого Семёнова невозможно уже было узнать, что привозил Плешков в Париж. Через месяц после смерти своего первого заместителя Юлиан Семёнов впадает в коматозное состояние, срочно оперирован, вследствие операции парализован. В больнице его посещает в начале сентября член редколлегии журнала «Детектив и политика» протоиерей Александр Мень.
9 сентября того же года на полпути к подмосковной станции Александр Мень убит и жестоко: топором. Два члена редколлегии погибают. Семёнов чудом избежал смерти, но на самом деле она просто отступила на время. И все это – за несколько месяцев одного года, с апреля по сентябрь! Случайность, совпадение? Говорят, даже молния не бьёт два раза по одному и тому же месту.
«Сашу отравили», – сказала жена. Я тоже думаю, что Плешкова отравили. В 1992 году меня интервьюировала для статьи в «Совершенно секретно» журналистка Елена Светлова. В этой статье («Смерть без диагноза») она приводит мнение старшего научного сотрудника НИИ морфологии человека – патологоанатома Александра Свищева о заключении вскрытия трупа А.Плешкова, сделанного его французскими коллегами.
– Допускаете ли вы версию отравления? – спрашивает Светлова.
«Я бы эту версию не исключал. Во всяком случае, все симптомы отравления присутствуют: плохое самочувствие, жажда, рвота, сильное кровотечение всех внутренних органов. Это знак какой-то внезапной катастрофы».
И Свищев поясняет, подумав: «Современные яды, которые могут быть использованы в целях убийства, действуют опосредованно, достаточно минимального количества, чтобы вызвать самые серьёзные нарушения. Эти яды распадаются полностью за несколько часов, они не регистрируются приборами».
Вот так. Сама по себе внезапная смерть Плешкова в Париже, возможно, не вызывала бы столько подозрений, не последуй за ней сразу катастрофа с Семёновым, а затем убийство Меня. Гипотез случившегося хватает. Бывший сотрудник «Совершенно секретно» Вадим Молодый опубликовал в русско-американском журнале «Вестник» гипотезу, что Плешков и Мень погибли потому, что Мень имел информацию о сотрудничестве очень высокопоставленных чинов Русской православной церкви с КГБ. И что на тот самый пропавший (он исчез и в списке возвращённых французами вещей покойного не значится) в Париже диктофон, на который Плешков записывал меня в свою последнюю прогулку, было записано как раз интервью протоиерея Меня, где содержались эти разоблачения. 


 


 
Застолье в Ялте: Тельман Гдлян, Владимир Попелянский, Борис Брунов, Юлиан Семёнов
 
   

Из воспоминаний Тельмана Гдляна

Мы познакомились с Юлианом в 1988 году. Это было время надежд и иллюзий – необоснованных и напрасных, как показал дальнейший ход событий. Но тогда мы были полны оптимизма, и каждый на своем месте пытался сделать то, что от него зависело, чтобы в стране начались реальные реформы и преобразования, с которыми, как многие понимали, медлить было нельзя.
Мы с коллегой Ивановым и нашей следственной группой, расследуя дело о коррупции в высших эшелонах власти, как раз вышли на самый верх этой преступной пирамиды. И нам перекрыли все доступы к средствам массовой информации. Юлиан, едва он начал издавать «Совершенно секретно», предложил нам трибуну, не задумываясь. В нём было замечательное сочетание решительности, энергичности, уверенности в себе – с мягкостью и деликатностью. И ещё одно его качество, которое меня поразило: он на лету схватывал информацию, ему не нужно было ничего разъяснять. Когда я ему рассказал всю подноготную нашего расследования – то, как с уровня колхоза мы поднялись до Политбюро, идя по «цепочке» взяточников, – он стал нашим надёжным сторонником. Он не только публиковал материалы нашего расследования на страницах «Совершенно секретно», но выпустил их отдельным сборником, тираж которого моментально разошёлся.
При этом он всё делал с азартом и как-то легко, с озорством даже. Летом 1990 года он вдруг звонит мне и говорит: «Слушай, я знаю, ты давно не был в отпуске, не хочешь поехать в Ялту?» Я действительно к тому времени в отпуске уже лет восемь не был, но вместе с тем понимал, что отдыхать сейчас не время. Так ему и сказал. Он говорит: «Так я приглашаю тебя не отдохнуть, а поработать, встретиться с народом, рассказать о результатах вашего расследования». «Ну, раз так, – говорю, – я готов».
Приехали мы с дочкой в Ялту, поселил он нас в совершенно роскошных апартаментах, на второй день гуляем с ней и с Юлианом по набережной и вдруг видим огромную афишу: такого-то числа состоится грандиозный концерт с участием… Перечислены все наши самые крупные звезды и отдельной строкой: «участвует также старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Тельман Гдлян». У меня глаза на лоб полезли, я ему говорю: «Ты что, с ума сошёл? Завтра же в «Правде» будет статья о том, что Гдлян в шоу участвует!» Семёнов говорит: «Ты, наверное, прав, но ничего поделать уже нельзя…»
Я как в воду смотрел: на следующий день появились такого рода корреспонденции и в «Правде», и в «Известиях». Надо учесть, что у нас тогда к слову «шоу» отношение было, как к синониму «балагана». Вот на этом мои недруги и оттоптались.
Но в итоге прав оказался он, а не я. Затея была рискованная, но увенчалась полнейшим успехом. Я шёл последним номером этого концерта, и когда мы с Юлианом, одетым в камуфляж – артист он был настоящий! – вышли на сцену, зал встал и встретил нас овацией. Никакого балагана не было, очень серьёзное получилось выступление и разговор с людьми.
После концерта Юлиан закатил грандиозный пир, который продолжался до утра.
У него, конечно, было великолепное чутье на сенсацию, он умел организовать успех, и очень любил это делать. Как у издателя и продюсера у него был вкус к информационному «горячему пирожку», но это лишь одна из причин его повышенного интереса к работе нашей следственной группы и её освещению. А другая, и главная – та, что он, как и все лучшие люди в стране, хотел перемен и работал на них. В этом весь Семёнов: в нём органично уживались прожжённый, если хотите, менеджер – и идеалист, романтик. Я бы даже больше сказал: в нём жил классический русский чудак-правдоискатель. Думаю, доживи он до сегодняшнего дня, то сильно был бы разочарован, глядя на то, как пошли прахом все наши усилия по превращению России в нормальное демократическое государство. 


Отрывок из «Книги мёртвых» Эдуарда Лимонова. Печатается с сокращениями

 


поделиться: