ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

Без Кастро с Кастро после Кастро

Опубликовано: 1 Сентября 2010 08:00
0
1638
"Совершенно секретно", No.9/256


 
   
 
Трудовые будни поселка Эррадура в провинции Пинар-дель-Рио. Рабочий день в разгаре, но где здесь найти работу для нескольких тысяч людей, если сельское хозяйство в запустении?
 
   
 
 
 
Старики, в частности Кука, помнят те времена, когда Эррадура была сплошным цветущим садом, и вспоминают их с ностальгией. Молодые живут днем сегодняшним  
   
 
Еще пятьдесят лет назад Майами был провинциальным городком. Сегодня это мегаполис (на фото внизу), ставший таким во многом благодаря кубинским эмигрантам. А вот в Кубе порой очень трудно увидеть черты современной страны (фото вверху)  
 
   
 
Ки-Уэст: Куба полвека под торговым эмбарго, кубинские сигары, однако, продаются отнюдь не из-под полы. Внизу: 90 миль между США и Кубой Луис Александер не может преодолеть вот уже 51 год.
 
 
   
 
Гавана – Майами: действительно, их разделяет эпоха  
   

В предыдущей части повествования мы поставили точку на предстоящем путешествии в Эррадуру с некоей «секретной миссией». С этого места и продолжим поподробнее

Такое звучное, с тремя «р», словно долетевшее-дорокотавшее до нас из времен конкистадоров, слово – на самом деле название поселка в провинции Пинар-дель-Рио. Бедного, как, впрочем, все без исключения населенные пункты в этой стране, ничем ни для кого не примечательного. Ни для кого, кроме меня и еще одного человека, по просьбе которого я в Эррадуру и поехал.
Но прежде чем добраться от Гаваны до этой самой Эррадуры, надо проехать двести с лишним километров, большую часть дороги – по Пинар-дель-Рио. Самая западная провинция Кубы заслуживает того, чтобы сказать о ней несколько слов.

По мотивам Оруэлла и Диккенса
Она и впрямь не похожа на остальную Кубу. И климат здесь не такой изнуряюще жаркий и влажный, как на остальном острове, и нигде больше на Кубе не встретишь таких живописных пейзажей: горы, поросшие гигантскими дикими орхидеями долины, пальмы вперемежку с соснами.
Но дело, конечно, не только в красивых пейзажах. Пинар-дель-Рио, незначительно перефразируя бессмертного товарища Саахова, – это всекубинская житница. Здесь самая плодородная на всем острове земля, хотя и остальные кубинские провинции бог землицей не обидел. Правда, когда едешь по стране, к примеру, из той же Гаваны в ту же Пинар, не устаешь удивляться: чего же эта благодатная земля в такой заброшенности пребывает? Можно проехать десятки километров – и не встретить ни клочка обработанной почвы. Ни посевов, ни пастбищ, лишь изредка попадаются одинокие косари, довольствующиеся придорожной, пыльной травой. Другую, более сочную и пригодную для кормов, косить, видимо, не разрешает государство, которое разлеглось на всей этой земле вот уж действительно как собака на сене.
Земля в запустении – и какая земля! В нее сухую палку воткни – на следующий день зазеленеет, а еще через день зацветет. И то сказать – даже первые косари (я документально зафиксировал) нам попались на 110-м километре пути из Гаваны в Пинар.
Правда, такое впечатление, что и работать особенно некому: по обочинам – ни живой души, да и на шоссе за десять наугад выбранных мной километров попалось навстречу: 8 легковых машин, 1 мотоцикл, 1 велосипед. На протяжении этого же отрезка обогнали мы 1 автомобиль, 1 трактор и одну запряженную парой быков повозку.
Единственное, что встречается по пути во множестве, так это наглядная агитация. Среди плакатов, которые один другого стоят, запоминается такой: «Больше экономя – больше имеем!» («Ahorrando mas – tenemos mas!») Вы понимаете: имеем не когда больше производим, как подсказывает здравый смысл, а когда меньше тратим! То есть не едим, не пьем, ходим в костюме Адама и Евы, детей не кормим – и тогда богатеем: вот он, секрет благополучия по-кубински.
Кто сочинил эту гениальную сентенцию, над которой рыдал бы от восторга гоголевский Плюшкин? Да что там Плюшкин – доживи до наших дней Оруэлл и узнай он про этот плакат, он бы внес сей афоризм в новую редакцию какой-нибудь из своих знаменитых антиутопий. Потому что в этом перле действительно квинтэссенция той самой логики наоборот, мышления шиворот-навыворот, которые стремится втемяшить в людские головы тоталитарная коммунистическая демагогия, блестяще высмеянная Оруэллом и в «Скотном дворе», и в «1984». Ну, впрочем, у него на Кубе вообще глаза бы разбежались, карандаши бы не успевал затачивать, а записной книжки не хватало бы и на день.
Но вот мы въезжаем в провинцию Пинар-дель-Рио, и вместе с пейзажем меняется и картина цивилизации. Не то чтобы, конечно, сильно меняется, но так, подправляется. Появляются на горизонте плантации – сахарный тростник, цитрусовые, табак. Главное богатство Пинар – это, конечно, табак. Для него здесь бог настелил особую землю: краснозем с идеальной для этой культуры примесью песка. Именно тут выращиваются лучшие сорта черного, сигарного табака, который идет на изготовление самых дорогих сигар – «Коиба», а также «Монтекристо», «Ромео и Джульетта – Черчилль», «Вегерос».
Каждый табачный лист для них сушится и обрабатывается в течение двух лет. Стоимость одной сигары – особенно если это «штучный» вариант той же «Коибы», вроде тех, что раньше курил и посылал в подарок своим друзьям Команданте, – может достигать нескольких сотен долларов.
Вообще сигара окружена целым облаком легенд и мифов, которые можно рассказывать бесконечно. Вроде того, что в прежние времена табачный лист после того, как срезали, непременно раскатывали на бедре мулатки, чтобы он впитал, так сказать, ее жизненные соки. Или что работники плантаций выходили на сбор урожая в белоснежных льняных гуяберах – традиционных национальных рубашках, – и у лучших, самых аккуратных сборщиков, умевших невредимым снимать табачный лист, они оставались идеально чистыми и после работы (а надо учесть, что в высоту табачный лист достигает двух с половиной метров, и сборщик бродит между этими растениями, как Дюймовочка). Но это все уже мифы. Стоит побывать на современной табачной фабрике в Пинар-дель-Рио, чтобы убедиться, как далеки они от реальности.
Нет, технологический процесс на знаменитой, с двухсотлетней историей фабрике «Франсиско Донатьен» в Пинаре блюдется, видимо, свято: сигары для Кубы – источник валюты. Но люди, которые крутят эти сигары, – какие уж тут белоснежные одежды, какие гуяберы!
 Несколько лет назад я попал сюда вместе с группой туристов. Мы шли между рядами похожих на школьные парты столов, за которыми сидят крутильщики сигар, и со всех сторон к нам тянулись руки и звучал молящий шепот: «Una moneda! Una moneda, por favor!» У некоторых монетка, поблескивая, лежала на краю стола – как бы в качестве намека. Кто-то из туристов, наиболее серодобольный, привез с собой пакеты с карамелью, печеньем, жевательной резинкой. Все это моментально выхватывалось из рук – так голодные зверьки не могут дождаться, пока им положат кусок в миску, и хватают его, едва не тяпая тебя за пальцы. Одна из работниц робко спросила: «А мыла не привезли?»
Это было похоже на какой-то работный дом из романа Диккенса. Однако никого из наших кубинских сопровождающих не смущала эта картина. Они лишь деловито инструктировали нас, как раздавать нашу импровизированную гуманитарную и финансовую помощь. А то на прошлой неделе, пояснил гид, толпа страждущих чуть не перевернула туристический автобус.
Сегодня, конечно, и здесь что-то изменилось. Пинар – красивый, уютный городок в колониальном стиле – выглядит гораздо более ухоженным, чем несколько лет назад. Выигрывает он и в сравнении с современной Гаваной. Но цех табачной фабрики «Франсиско Донатьен», увы, по-прежнему навевает воспоминания о временах, описанных в «Оливере Твисте» и «Давиде Копперфильде». Усталые, изможденные, бедно одетые люди крутят сигары, которые приносят стране миллионы долларов. На краешке стола у многих, как и несколько лет назад, поблескивает мелкая монетка – мольба о помощи.

Миссия в Эррадуру
Но вот я и в Эррадуре. И пора наконец сказать, какая нелегкая понесла меня в этот поселок, в котором если и есть что-то примечательное и красивое, так это его название. Впрочем, название «Эррадура» не просто красивое, но и говорящее. В переводе с испанского оно означает «подкова». Так что цокот копыт конкистадорских лошадей в нем слышится не зря. А вот со счастьем и удачей, которые у очень многих народов символизирует подкова, Эррадура совсем, на первый взгляд, не ассоциируется.
Не просто бедный, но до убожества бедный поселок городского типа, если использовать классификацию советских времен. Это когда жителей – как в небольшом городке, а инфраструктура и вообще устройство социальной жизни примитивны и архаичны, как в деревне. И еще – когда непонятно, чем занимаются те тысячи людей, которые здесь обитают, потому что ни сельскохозяйственных угодий поблизости не видать, ни промышленных объектов. Собственно, с первого взгляда на Эррадуру становится понятно, что большинство жителей здесь ничем не занимается, если иметь в виду трудовую деятельность. Разгар рабочего дня, но на единственной заасфальтированной улице многолюдно, как на проспекте в большом городе. Люди слоняются, дремлют в теньке, сидят на крыльце своих домов, стоят в очередях в немногочисленные магазинчики. Весь поселок застроен – в основном уродливыми пятиэтажными домами, при взгляде на которые мелькает мысль, что недавно здесь был пожар, который далеко не сразу удалось потушить: до такой степени обветшали, закоптились эти строения. Плотность застройки такова, что в кварталах многоэтажек словно не осталось места даже для деревьев, не говоря уже о парках или скверах. Место, конечно, есть, но дома-близнецы отделены друг от друга в основном пустырями и свалками. Раньше я думал, что до такой степени уродливо преобразить живописный по определению сельский пейзаж умела только Советская власть.
Итак, я приехал сюда по просьбе моего друга Луиса Александера, кубинца, давно живущего в Майами. Он называет себя одним из первых кубинских политэмигрантов: рванул с острова 6 января 1959 года, то есть через пять дней после того, как боевые колонны «Движения 26 июля» вошли в Гавану и власть перешла в руки повстанцев, возглавляемых Фиделем Кастро. Еще сам Кастро не добрался до Гаваны, еще он не обнаружил диктаторских амбиций и тем паче намерений строить социализм и покончить с существовавшей на Кубе системой частной собственности, но наиболее проницательные из числа национальной элиты и среднего класса уже поняли, что де-факто их списали в «бывшие». Среди них – и мой Луис Александер, которому тогда только что стукнуло 22. С тех пор на Кубе он больше не был.
Сам он родом из этих мест, до революции Эррадура – не имеющая, впрочем, ничего общего, кроме названия и географического местоположения, с нынешним «поселком городского типа» – была по сути дела его родовым гнездом. Выходец из одной из самых богатых и влиятельных семей Пинар-дель-Рио – его деды, отец, дядья на протяжении многих лет последовательно занимали то губернаторский дворец, то места в национальном Сенате и Конгрессе, – здесь он вырос, ходил в школу при методистской церкви. Жизнь, впрочем, до революции протекала, как у многих состоятельных кубинцев, между Кубой и Майами, на два дома: лету на легкомоторном самолете DC-3 было полчаса, билет в оба конца стоил 22 доллара, рейсов – по несколько на дню. В общем, все равно что на такси прокатиться. Да и на моторной лодке преодолеть расстояние в 90 миль от Гаваны до Ки-Уэста труда не составляло. Никаких, понятное дело, виз, никаких пограничных контролей.
Но в Майами все-таки ездили по деловой необходимости или на пляж (из того же Пинар-дель-Рио добраться до Майами было ничуть не сложнее, чем до главного кубинского пляжа, Варадеро, и по этой причине Луис даже не знает, как это Варадеро выглядит, никогда там не был). А основная жизнь протекала на Кубе, тем более что по комфортности, уровню развития, внедренности достижений цивилизации тогдашняя Куба мало чем уступала Соединенным Штатам. Луис всегда поражал меня тем, в каких подробностях он помнил все в своей родной Эррадуре, где не был больше полувека, и с какой любовью вспоминал – людей, дома, пейзажи, чуть ли не отдельные деревья. Говорят, ностальгия, как и пьянство, – русская болезнь. Насчет пьянства не спорю, а ностальгия, конечно, болезнь людей с развитой душевной организацией. Поэтому все-таки она не исключительно русская. Вот Луис явно ею болен. Хотя никогда в этом не признается.
Из его детальных и красочных воспоминаний, не побывав еще в Эррадуре, я очень рельефно, как говорится у Эрдмана, представлял себе, как она выглядела. Жителей – чуть больше тысячи человек. Работы хватало на всех. Эти края традиционно славились своими фруктовыми плантациями и сельскохозяйственными угодьями. В 1930-е, привлеченная замечательного качества наранхалями – плантациями цитрусовых, – сюда пришла Crush, знаменитая в ту пору американская компания по производству газированных напитков из цитрусовых и других фруктов (компании давно уже нет, а бренд существует и популярен поныне, принадлежит техасской корпорации Dr Pepper). И для Эррадуры вовсе настали новые времена. Луис с его феноменальной памятью любит перечислять: в годы его юности в Эррадуре был свой отель, железнодорожная станция, две бензозаправки, почтовое отделение (при этом он с гордостью всегда добавляет, что у его семьи был почтовый ящик за номером 001), три школы, один детсад, несколько церквей, два ресторана, биллиардный зал, кинотеатр, два крупных продовольственных магазина, 15 продовольственных лавок… Из производства, помимо фруктовых и сельскохозяйственных плантаций (на экспорт в США, кроме фруктов, шли отсюда и баклажаны, огурцы, помидоры), были еще и табачные, и в Эррадуре стояли две сигарные фабрики.

Судьба каймана
Луис любит вспоминать, как он совершил свой последний на сегодняшний день перелет Майами – Куба. Дело было 18 декабря 1958 года, он ехал домой, в Эррадуру, на Рождество. По дороге на аэродром купил у мальчишки живого каймана – обитающего в здешних водах некрупного аллигатора. Понятное дело, это был едва вылупившийся из яйца, умещавшийся на ладони детеныш (вырастают они, хоть и «некрупные», до двух метров). Мальчишка запросил один доллар. Долларов у Луиса не было, он отдал один кубинский песо: в ту пору кубинская валюта свободно ходила в США, а американская – на Кубе. Получил сдачи три цента: в ту пору кубинский песо стоил дороже доллара на эти самые ноль целых три сотых процента, причем этот курс держался незыблемо на протяжении многих лет, вплоть до революции 1959 года. (О нынешних «взаимоотношениях» кубинского песо и доллара США – читайте в первой части нашего повествования.)
Прилетев на Кубу, Луис выпустил крокодильчика в водоем на территории усадьбы. Хотел его захватить с собой, когда через несколько недель спешно покидал родные края, но не успел – не сыскал в водорослях. По рассказам земляков, кайман жил на территории усадьбы еще несколько лет, изрядно подрос. Потом, в начале 1960-х, усадьбу снесли, водоем засыпали. На этом месте возвели те самые исключительного уродства пятиэтажки, которые поразили мое воображение при въезде в Эррадуру. А кайман, по свидетельству тех же земляков, погиб.
Луис, которому, в отличие от каймана, удалось покинуть Кубу, стал в Майами крупным предпринимателем. Начинал фактически с нуля: вся собственность, все источники доходов одного из самых богатых в Пинар-дель-Рио семейств, Дель Пино, к которому принадлежит Луис, были национализированы после 1959 года. Конечно, какие-то средства и та собственность, которая была в Майами, уцелели, но Луиса его отец, офицер американской армии, ветеран Второй мировой, воспитал в чисто американских традициях, главная заповедь которых – всего добиваться собственным трудом. Он начинал с того, что мыл посуду в ресторане фаст-фуда. Ходил на работу пешком через двадцать кварталов, чтобы сэкономить на автобусе, а на скопленный таким образом доллар пойти в субботу на танцы. В общем, классическая история американского успеха.
При этом американцем Луис так и не стал, хотя превосходно, в отличие от большинства кубинцев, населяющих Майами и превративших столицу штата Флорида в свою «колонию», говорит по-английски, взаимодействует с англоязычным бизнесом и т.д. Кубинец до мозга костей, он и дом себе построил в предместье Майами, когда встал на ноги, в типичном стиле классической кубинской финки – колониальной усадьбы: с большим патио (внутренним двором), бассейном и фонтаном и здесь же, рядом находящимся хоздвором с конюшней, многочисленными клетями с боевыми петухами, курами, индюшками и прочей живностью. Все здесь воссоздано, насколько я понимаю, по образу и подобию «потерянного рая» – Эррадуры.
Другое дело, что он являет собой тот тип кубинца, которого на самой Кубе фактически не осталось. Основа основ любого общества, кроме социалистического, которое эту «основу» категорически не признает, – средний класс: его и представляет собой Луис с его вполне американской, вернее сказать, космополитической деловой хваткой и вполне кубинским характером, темпераментом, чувством юмора…

Уроки музыки для Куки
И в Эррадуру он просил меня заехать по ходу моей поездки на Кубу просто для того, чтобы я посмотрел, пофотографировал, поговорил с его земляками, а потом рассказал и показал ему, как выглядит сегодня его малая родина. Так что свою «миссию в Эррадуру» я назвал секретной, конечно, в шутку. Нет, разочарую читателя, я приехал вовсе не за тем, чтобы по просьбе Луиса, руководствуясь начертанным им на бумажке планом, извлечь из земли клад с фамильными драгоценностями, закопанный накануне бегства в 1959 году. И даже не за тем, чтобы передать местным оппозиционерам средства для поддержки их деятельности и организации антиправительственного восстания.
Хотя, наверное, местные власти и скривились, узнай они, что я чего-то тут выведываю, фотографирую, чтобы потом все это показать их недругам-соотечественникам в Майами.
Почему скривились бы? Не потому даже, думаю, что такие они правоверные и искренние коммунисты, которые на дух не переносят ничего американского. Таких на Кубе и нет. Полно, конечно, все того же оруэлловского двоемыслия и демагогии, но твердолобых ортодоксов среди кубинцев уже не встретишь, их время прошло.
Скривились бы потому, что знают, какой разительный, невыгодный для современной кубинской власти контраст представляет собой сегодняшняя «Эррадура городского типа» и та, которая пятьдесят лет назад была круглогодично цветущим и плодоносящим садом. От всех, не раз описанных мне Луисом наранхалей, манганалей (плантаций манго), платаналей и пиньялей (банановых и ананасовых плантаций) не осталось ничего, все было сметено могучим ураганом социалистической плановой экономики. Еще в 1960-е все тут выкорчевали под корень, чтобы на месте фруктовых садов залить рисовые поля и застроить многоэтажным жильем для будущих ударников рисового труда. И жилье построили, и будущих ударников завезли, многократно раздув население Эррадуры, однако не то подвела система мелиорации, не то еще какой произошел сбой – одним словом, запоздало выяснилось, что не просто нерационально, но невозможно здесь выращивать рис, не годится здешняя земля под заливные поля. Секрет был, конечно, Полишинеля: рис тут не случайно сроду не выращивали, здешние крестьяне знали это, но коммунисты, как известно, ни в чьих советах не нуждаются, сами с усами.
Я бы мог еще подумать, что все эти рассказы про прежнее природное изобилие Эррадуры – преувеличение, плод ностальгирующего воображения моего друга. Трудно было поверить, что эти унылые окрестности были когда-то цветущими кущами. Но я шел по ним с местными жителями, и они рассказывали мне то же самое, что Луис, показывая рукой то направо, то налево: вот здесь была роща манговых деревьев, а здесь росли анон, чиримойя (таких фруктов читатель и не знает, пусть поверит мне на слово: слаще и вкуснее не бывает)…
Мои новые знакомые в Эррадуре, из числа старожилов, все без исключения вспоминали добрым словом моего друга и все семейство Дель Пино, от которого люди видели только добро. Смешная старуха по имени Кука, словно сошедшая со страниц старинного романа Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», рассказывала, как луисова тетка, Мина, учила ее, маленькую девочку из числа местной чернокожей бедноты, играть на фортепиано и пела с ней на два голоса. «И никогда мы не видели от этой семьи ничего дурного, никаких притеснений!» – назидательно подняв вверх указательный палец, подытожила старуха, явно внеся в эту сентенцию некий политический подтекст. Он особенно очевидно проступал на фоне того, что ни от кого из моих местных собеседников я слова доброго не слышал в адрес нынешней власти. Фотографируя одну из семей, тоже старых знакомцев Луиса, я попросил их улыбнуться. Они искренне попытались, но улыбки получились какие-то вымученные. Одна из женщин, словно извиняясь, сказала: «Передай Луису: мы не улыбаемся, потому что радоваться нечему».
А учившая Куку игре на фортепиано Мина, между прочим, по сей день жива-здорова, доживает свой век на попечении Луиса, в его усадьбе. По сравнению с ней Кука – еще девчонка: сеньоре Мине идет 104-й год. Тем не менее, когда передал привет, все вспомнила: и маленькую Куку, и уроки игры на фортепиано…

На графских развалинах
Но все-таки одну «фамильную драгоценность» в Эррадуре я нарыл и привез ее Луису. Могучая колонна с фронтона его родовой усадьбы, как оказалось, до сих пор лежит поверженной у подъезда одной из пятиэтажек. Ровно на этом месте усадьба и стояла. Ее снесли, место кое-как расчистили под новое строительство, а до этой колонны руки так до сих пор, за пятьдесят лет, и не дошли. Так и лежит она – не то пародия на найденную в ходе раскопок колонну времен какой-нибудь древней цивилизации, не то символ бесхозяйственности власти и безразличного отношения людей к тому, где, как и в окружении чего они живут: все равно ведь ничего здесь нет их собственного, все принадлежит государству. А может быть, оптимист увидит в этой колонне, наоборот, символ могущества и непобежденности прежних устоев и традиций дореволюционной, буржуазной Кубы.
Так или иначе, при виде этой колонны я, человек по-русски сентиментальный, подумал прежде всего об одном: вот она, живая свидетельница самых счастливых дней жизни моего друга. Потому что ничего счастливее детства в человеческой жизни нет. Нагнулся, подобрал отбитый от колонны кусок, проверил на всякий случай, приложив его к выщербине, не ошибся ли, не прихватил ли просто случайный булыжник, и сунул в карман.
Этот сувенир с родины Луис, человек по-кубински сентиментальный, воспринял, как я и ожидал: как послание из прошлого. И вновь пустился в воспоминания об Эррадуре, с изумлением разглядывая фотографии того, во что она сегодня превратилась.
Луис – из тех майамских кубинцев, кто, думая о своей родине, живет прежде всего не ненавистью к изгнавшему и, называя вещи своими именами, ограбившему их коммунистическому режиму, а воспоминаниями о своей юности и тоской по родной земле. Это не отменяет его неприязни к Кастро и не примиряет с царящим на Кубе режимом: в свое время принять участие в попытке вторжения кубинцев-эмигрантов на Плайя-Хирон в апреле 1961 года с целью свергнуть еще неокрепшего Кастро ему помешало только то, что у него был американский паспорт. США организовали это вторжение, но, чтобы избежать обвинений в интервенции, своим гражданам, пусть даже кубинского происхождения, участвовать в нем запретили. Но с той поры утекло много воды, и воспоминания детства, ностальгия, выражаясь словами поэта, любовь к отеческим гробам перевесили в сознании Луиса все остальное. Или, вернее, все как-то правильно отслоилось одно от другого. Кастро – это Кастро, а Куба – это Куба.

Плайя-Хирон не будет
Так, в общем, все люди устроены: одни живут моментами счастья и памятью о них, другие – «заряжены» прежде всего негативными эмоциями. Увы, таких, как Луис, в Майами не большинство. «Негативом» в отношении Кубы живет значительная часть кубинцев Майами. Ничего не поделаешь: на поддержание и раздувание этих настроений работает вся местная политическая машина, все средства массовой информации. Информация нередко подменяется пропагандой, оценки опережают анализ. Подавляющее большинство людей поддаются воздействию этой пропагандистской машины – пусть и не такой тотальной, как пропагандистская машина, работающая на самой Кубе, но в чем-то с ней сходной. Глядя в Майами местные телевизионные каналы, совершенно невозможно составить адекватное представление о том, что происходит на Кубе и как на самом деле живет страна: ярлыки, пафосная антикастровская риторика, подмена действительного желаемым, ни на чем не основанные прогнозы о скором конце режима – и минимум информации.
При всей царящей в Майами, как и во всех Соединенных Штатах, свободе выражения своего мнения, тема Кубы обложена здесь определенными, негласными, конечно, табу. Чтобы в приватной беседе в Майами сказать, что на острове начались какие-то преобразования, проводятся пусть робкие, но реформы, надо не то чтобы иметь известную смелость, но, во всяком случае, выбирать собеседников. А то ведь и перестать разговаривать с тобой могут и пустят про тебя слух гулять, что ты – агент Кастро.
И это притом что ностальгии подвержены все майамские кубинцы. Здесь, в Майами, тесно сплотившись почти что двухмиллионной колонией, они по максимуму воссоздали привычную для себя жизнь, в которой язык общения – исключительно испанский, традиции, праздники, стиль обустройства дома, всей жизни в целом, еда, напитки, шутки, в общем все, что возможно, – исключительно кубинские. В центре есть целый квартал, который так и называется – Pequen~a Habana, или Little Havana (иногда все-таки делаются милостивые поблажки английскому), то есть по-русски Маленькая Гавана. Здесь – средоточие ресторанов в типично кубинском стиле, магазинов, торгующих традиционными кубинскими сувенирами, музыкальными записями дореволюционной поры. (Произведения музыки, литературы, живописи, созданные на Кубе после 1959 года, в Майами под фактическим запретом – негласным, но оттого не менее строгим, чем, скажем, официальный запрет американских властей на ввоз в США любой продукции кубинского производства.)
В этих магазинах вы найдете даже телефонные справочники по абонентам Гаваны и других кубинских городов… за 1958 год. Нет, это не букинистические издания, а вновь изданные репринтным способом. Какой в них практический смысл? Конечно, никакого. Но ярче примера того, что для кубинского Майами современной Кубы просто не существует, не сыскать.
И это порождает нереалистические оценки и ожидания. Большинство людей в Майами живут фантастическими надеждами – нет, не надеждами, а именно ожиданиями того, что сегодня, или в крайнем случае завтра, режим Кастро рухнет. Нет, и это неточно. Не просто рухнет, но бесследно исчезнет, и жизнь на Кубе начнется с чистого листа, словно и не было этих пятидесяти с лишним последних лет. С какой только точки отсчета история Кубы начнется заново? С конца 1958 года? Но разве такое возможно? Эти полвека с хвостиком изменили все – структуру общества, его психологию. Человека изменили, вот что главное. В построенной Кастро политической, идеологической и экономической системе родились и выросли уже несколько поколений, а тем, кто сколько-нибудь отчетливо помнит жизнь на Кубе до Кастро и без Кастро, сегодня по 65 и больше лет. Да и те все забыли: пропаганда намертво втемяшила в большинство голов, что до 1959 года ничего хорошего на Кубе не было. Точно так же, впрочем, как пропаганда в настроенном против Кастро Майами внедряет в головы живущих здесь кубинцев, что нет и не было ничего хорошего на Кубе при Кастро.
Так что встреча, которая ожидает эти «две Кубы», будет не из простых. Если она вообще когда-нибудь состоится, во что лично я верю все меньше и меньше.
Я имею в виду, конечно, встречу-сближение, политическую, так сказать, встречу. На бытовом уровне кубинцы из Майами и «островные» кубинцы встречаются постоянно, так называемых разделенных семей – подавляющее большинство, почти у всех на Кубе есть «родственники за границей», в Майами, причем их число непрерывно растет, так как эмиграция с острова любыми способами, легальными и нелегальными, продолжается. Судите сами: сегодня на острове живет около 11 миллионов кубинцев; за его пределами, в основном в Майами, – 2 миллиона. Таких масштабов исхода, при которых шестая часть нации оказалась вытолкнута в эмиграцию, современная история больше не знает.
Да что там встреча между «двумя Кубами», если амбициозные политики-кубинцы в самом Майами не могут договориться между собой! Десятки, если не сотни политических группировок, объединений, союзов, партий, возникающих и распадающихся, бесконечно размножающихся делением, – и ни одной по-настоящему крупной. Казалось, тут-то в чем может быть причина раздоров, цель ведь у всех одна: установление на Кубе нормальной, цивилизованной политической и экономической системы. Для этого нужно поддерживать политическую оппозицию внутри Кубы – увы, очень пока слабую, хотя и состоящую из очень мужественных людей, – добиваться проведения свободных честных выборов. И этого нельзя достичь без того, чтобы не вступить в диалог с наиболее разумными представителями той политической элиты, которая сегодня управляет Кубой. Время Плайя-Хирон давно ушло, никаких интервенций и вооруженных свержений существующего режима не будет. Варианты народного восстания или партизанской войны, вроде той, которую в 1956 году затеял Фидель Кастро и в итоге которой он пришел к власти, тоже исключены.
Я знаю в Майами здравомыслящих кубинцев из числа влиятельных, состоятельных членов общества, которые все это отлично понимают. Понимают, что в диалог с кастровской Кубой вступать необходимо. Понимают, что не дало никаких плодов, кроме негативных, экономическое эмбарго, введенное США против Кубы еще в 1960 году и действующее по сей день. Готовы – при условии, конечно, соответствующих гарантий со стороны правительства, – инвестировать средства в кубинскую экономику, так как считают, что экономические преобразования повлекут за собой и политические. Но эти люди предпочитают даже не заикаться ни о каком «диалоге», зная, что будут освистаны и ошельмованы «радикалами», уже полвека живущими безумными надеждами на то, что сегодня-завтра ненавистный режим рухнет сам собой, а его лидеры и их присные, видимо, испарятся с острова или улетят на Луну.

Доплыть до Ки-Уэста
Напоследок мы едем с Луисом в Ки-Уэст – самую южную оконечность Флориды и всех Соединенных Штатов (если иметь в виду их континентальную территорию). Это около двухсот миль от Майами – причем каких миль! Ки-Уэст – один из нескольких островов архипелага Флорида-Кис, соединенных автомагистралью, по одну сторону которой простирается Атлантический океан, а по другую – Мексиканский залив. Ки-Уэст – культовое место, связанное с именами Хемингуэя и Теннесси Уильямса, которые здесь подолгу живали, столица контрабандистов во времена «сухого закона» и гомосексуалистов во времена, когда однополая любовь преследовалась во всех Соединенных Штатах.
Но для кубинцев Ки-Уэст, или Кайо-Уэсо, как они его называют, переиначив на испанский лад, имеет свое, особое значение. Это самая близкая к Кубе точка Соединенных Штатов: отсюда до острова рукой подать – 90 миль, как уже было сказано. Говорят, что в погожую погоду очертания острова можно даже разглядеть, стоя на берегу Ки-Уэста. Это, конечно, преувеличение. Но доплыть, а тем более, долететь – конечно, раз плюнуть.
Сюда, к Ки-Уэсту за последние полвека приплыли в поисках спасения десятки, сотни тысяч нелегальных эмигрантов с Кубы. Всех их Америка приняла и всем помогла: таков американский закон, принятый вскоре после прихода Кастро к власти на Кубе и гласящий, что любой кубинец, ступивший хотя бы одной ногой на берег Соединенных Штатов, автоматически получает право на политическое убежище в этой стране.
90 миль – меньше 170 километров – разделяют «две Кубы». Как близко. И как далеко.

Гавана – Мадруга – Сантьяго-де-Куба – Матансас – Пинар-дель-Рио – Эррадура – Майами – Ки-Уэст – Москва


Леонид Велехов



поделиться: