ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

Без Кастро с Кастро после Кастро

Опубликовано: 1 Августа 2010 08:00
0
1710
"Совершенно секретно", No.8/255


 
   
   
 
 
Июль 2010 года. Гавана – старая и молодая, живописная даже в своей трущобности  
 
Гавана смотрит на провинцию свысока, а между тем та живет своей, не менее интенсивной жизнью. Поселок Мадруга «Гаванской области».
 
   
   
Тот самый Красавчик Папо  
   
 
 
Сантьяго-де-Куба – самый романтичный из всех кубинских городов  
 
 
 
   

Последний в цивилизованном мире коммунистический режим ищет выход из тупика. Насколько далеко готов идти в начатых им преобразованиях Рауль Кастро? Изменится ли курс после «чудесного воскрешения» Фиделя, которого молва давно уже списала со счетов? Как в реальности умудряются жить и выживать кубинцы после многолетних революционных экспериментов?

Ну, вот и дождались: Фидель воскрес! Появился 13 июля на публике впервые за четыре года: пусть старенький, слабенький, одетый в ковбойку и спортивный костюм, мало общего имеющий с тем железным команданте, каким на протяжении полувека его знал весь мир, но все-таки Фидель. Живой, в здравом уме и трезвой памяти. В своем многословном стиле рассуждал о ситуации на Ближнем Востоке, возможности ядерной войны, во всем винил Соединенные Штаты. В общем, Фидель: последние сомнения в том, что он жив, оказались рассеяны.
А то ведь, с тех пор как ровно четыре года назад, в июле 2006-го, он внезапно исчез со сцены в результате резкого ухудшения здоровья, простые смертные больше его и не видели. И только гадали: жив ли, мертв ли, на ладан дышит или на поправку идет? Несколько раз появлялись в прессе его фотографии в больничной палате с посетителями – Уго Чавесом и некоторыми другими левацки настроенными латиноамериканскими лидерами, но они-то как раз больше всего вызывали слухов и сомнений в подлинности. О многочисленных колонках за его подписью в газете «Гранма» и в Интернете я и не говорю: ну кто мог поверить, что Фидель, никогда в этом прежде не замеченный, на девятом десятке вдруг взялся за перо и строчит, как заправский журналист?
Какие только версии ни строили злопыхатели в Майами: мол, давно Фиделя нет в живых, все фотографии – липа, монтаж или же, в лучшем случае, на них двойник. Да и на самой Кубе многие, очень осторожно, шепотом, в разговорах с самыми близкими и доверенными друзьями, высказывали сомнения в том, что Команданте жив и что когда-нибудь мы вновь его увидим. Но все эти слухи и предположения были ни на чем не основаны: ни малейшей «утечки» о состоянии пациента номер один из-за высоких стен того реабилитационного центра, который стал на эти четыре года для Фиделя новым домом, не было.
Это даже поразительно, до какой степени кубинские спецслужбы и связанные с ними профессионалы в других областях (те же медики, которые лечат Фиделя, медсестры, нянечки, садовники, их же там, в обслуге, чертова туча народа!) умеют хранить гостайну! Ведь наверняка те же Штаты не дремали и пытались выведать, как там на самом деле обстоят дела у их самого старинного врага, на каком свете человек, с которым обещал покончить еще 34-й президент США, Эйзенхауэр, и это невыполненное обещание, как эстафетную палочку, передавали друг другу последующие десять президентов (из коих пятеро уже сами отправились в мир иной).

В отсутствие Команданте
А тем временем, пока Фидель отлеживался в своем загадочном схроне, на Кубе много чего произошло. В результате экономических преобразований – очень робких по мировым меркам и весьма существенных по меркам этой страны, где вообще не было никаких перемен с тех пор, как после революции 1959 года экономика была тотально национализирована и Куба стала жить по законам военного времени (на все – карточки, вся надежда на черный рынок), – в магазинах появились товары, на рынках продукты, заработали старые, долгие годы фактически бездействовавшие из-за отсутствия провианта кафе и рестораны, открылись новые… На улицах вновь появилась подзабытая здесь примета любого города – общественный транспорт. Он фактически исчез лет двадцать назад, когда развалился Советский Союз и прекратилась помощь, на которую режим Кастро и жил. А в этот раз, приехав на Кубу после десятилетнего отсутствия, я даже сразу не мог понять: чем это для меня непривычен и одновременно будит какие-то старые воспоминания вид знаменитой гаванской 23-й улицы и вся ее звуковая симфония? Потом понял: автобусы ее опять рассекают, как двадцать лет назад! Газуют вовсю, с диким ревом, как любят водители гаванских guagua. (Так здесь называют автобусы, и никто не знает почему: в Чили, к примеру, этим звукосочетанием, имитирующим детский плач, называют маленьких детей; наверное, и кубинцы в стародавние времена прозвали так автобусы за то же самое – за их «рев».)
Да еще приличные теперь в Гаване автобусы, современные, а не те допотопные ЛиАЗы, на подножках которых я висел в 1980-е, самому непонятно, за что цепляясь! Так что транспорт, слава тебе господи, есть, но вот того незабываемого зрелища автобуса, обвешанного, как вишенками, по выражению Мандельштама, десятками людей на подножках, со сверкающими монетками в смуглых ушных раковинах, приготовленными для расплаты за проезд (руки-то заняты, вцепились в поручни, вот и придумали монетку заранее в ухо засовывать), – такого больше не увидишь!
В общем, что-то происходит, выживает Куба и даже оживает, вопреки всем прогнозам, согласно которым давно должен был прийти режиму Кастро конец. А уж после того как Фидель занемог, отсчет последних дней клана Кастро в таких прогнозах и вовсе пошел на часы. Считалось, что все только на Фиделе, как на атланте, на его харизме и несгибаемой политической воле держалось. А оказалось – наоборот: пришедший к власти после Фиделя нехаризматичный Рауль, понимая, что ни на популярность, ни на железную руку ему уповать не стоит, совсем немного отпустил вожжи, небольшие дал послабления и возможности частной инициативе, разрешил этакий кубинский НЭП, противником которого всегда был Команданте и первую пробу которого в начале этого десятилетия он, сперва благословив, безжалостно загубил, едва только столь ненавистное ему частное предпринимательство стало поднимать голову. И получилось, что без Фиделя во всех отношениях как-то лучше, чем с Фиделем.
А в последнее время пошли уже и политические сдвиги, о которых Фидель и вовсе никогда слышать не хотел. Буквально накануне чудесного Фиделева воскрешения Рауль Кастро на переговорах с испанским министром иностранных дел Моратинесом заявил о согласии освободить 52 политзаключенных. Невиданный жест. Невозможно себе представить, чтобы Фидель договаривался с какими-нибудь иностранными ходатаями о том, кого ему отпускать из собственных тюрем. А когда отпускал – естественно, потому что ему так заблагорассудилось, а не потому, что попросили или, тем паче, потребовали, – то делал это в особо изощренной форме. То обменивал американцев кубинского происхождения, плененных на Плайя-Хирон в апреле 1961 года, во время попытки вторжения на Кубу, на консервы. То, когда президент Картер в апреле 1980 года выразил готовность принять всех кубинцев, желающих уехать с острова, выпустил из тюрем уголовников и набил ими присланные американцами корабли… А тут сел Рауль Кастро с испанским министром, да еще при участии архиепископа Гаваны, и договорился об освобождении политзаключенных! Да Фидель за своими противниками и права называться политзаключенными никогда не признавал, именуя их исключительно антисоциальными элементами, а то и вовсе уголовными преступниками.
Есть что-то символическое в том, что Фидель вдруг вновь вышел на сцену, когда никто уже и не ждал и наметились такие важные политические компромиссы, меняющие лицо кубинского политического режима. Впрочем, правильно ли искать в этом символику: может быть, потому и появился, что не по душе ему такая «либерализация»?
Я чего теперь боюсь? Вот очухается Фидель полностью, выйдет на улицы, пройдет мимо всех этих частных лавочек и кафешек и скажет: «Вы чего тут без меня натворили? А ну-ка, сворачивайте все это к чертовой бабушке!»
Вариант гипотетический – все-таки Команданте 13 августа стукнет 84 года. И тем не менее, ничего нельзя исключать: от человека, который удерживал в своих руках власть в течение пяти десятков лет, побив все мировые рекорды, потом на четыре года канул в небытие, а теперь вот воскрес и читает, как ни в чем не бывало, лекции о международном положении, можно ждать любых «чудес».

Красавчик Папо и другие
Конечно, происшедшие на Кубе сдвиги пока что очень малы и косметичны по своему характеру. Многоопытный Рауль идет мелкими шажками, все время как входящий в холодную воду купальщик, нащупывая ногой дно, меряя «температуру» и явно боясь оступиться и соскользнуть в какую-нибудь необратимую «перестройку». Отсюда половинчатость преобразований, которой недоволен никто из тех, в расчете на чью энергию и предприимчивость эти преобразования и затеяны.
Вот, к примеру, частично денационализировали землю. Крестьянин, эта «соль земли» кубинской, может ее теперь взять в долгосрочную аренду. Но использовать эту землю и то, что на ней уродилось, по своему усмотрению не может. Выращенные на ней овощи, фрукты и т.п. ты можешь продать только государству – за бесценок. Откормленным на ней скотом ты тоже не вправе распоряжаться: коров и коз можно только доить, но ни в коем случае не резать (это уголовное преступление), и даже над хрюшкой и ее потомством ты не вправе занести нож без особого на то разрешения и обязательной последующей сдачи мяса государству – опять же по цене, не имеющей ничего общего с реальной, рыночной.
Как выживать тому, кто все-таки решил воспользоваться этими, пусть частичными и противоречивыми, преобразованиями? Правильно: нарушать закон. Мой друг Хосе, молодой еще, нет и сорока, энергичный крестьянин, ночами чаще всего не спит, отсыпаться приходится днем. Ночами Хосе гоняет из родной Мадруги, что в 60 км от Гаваны, в столицу на своей «Ладе», груженной доверху мясом. За ночь делает по четыре, а то и по пять ездок. Свиней выращивает и он, и его соседи – в общем, целый такой подпольный кооператив образовался. В Гаване он сдает мясо перекупщикам – таким же «подпольщикам», как и он, те перепродают его дальше – в рестораны и на рынки.
Конечно, это секрет Полишинеля: на пустынном и в дневное время шоссе Очо Виас, связывающем Гавану с «областью» и дальше со всей остальной страной, ночью машин и вовсе наперечет, и дорожная полиция, посты которой расставлены не реже, чем каждые 10 км, хорошо знает носящийся с бешеной скоростью в Гавану и обратно мясной «болид» Хосе. И понятно, каким образом Хосе «регулирует» свои отношения с полицейскими.
Хосе работает на износ, выращивая своих хрюшек, а затем, в результате таких вот «гонок с препятствиями», выручая за них прибыль. Но жить-то надо – и ему, и жене, и двоим детям, – поэтому, по его мнению, благо и то, что власти хоть какую-то лазейку открыли для таких, как он, не желающих прозябать.
А кто-то, не менее по своему характеру предприимчивый, давно на все махнул рукой и ни в какие игры с государством играть больше не собирается.
Еще один мой приятель, тоже из гаванской провинции, Красавчик Папо, который и в самые суровые времена умел, что называется, крутиться, одним из первых «клюнул», как он выражается, на призыв государства и открыл несколько лет назад свой ресторанчик. Смирился с тем, что закон запрещает ставить больше четырех столиков, а налога ежемесячно требует сдать от тысячи долларов и выше, в зависимости от прибыли, причем рассчитывается он по какой-то лишь властям ведомой «сетке». Дела у Папо шли неплохо, задействовал он на кухне все семейство (наемный труд категорически запрещен), и прибыли хватало и на уплату налогов и на бесконечные взятки. Но вот когда его вызвали в полицию и обвинили в тунеядстве – оказывается, по вновь вышедшей инструкции частное предпринимательство не считалось работой и частник должен был обязательно трудиться где-нибудь на заводе или фабрике, а своим бизнесом имел право заниматься только в свободное от основной работы время, – вот тут уже Папо не выдержал:
– Когда же мне продукты закупать, готовить их и посетителей обслуживать? Ночью, что ли? Я-то готов. Но только кто ко мне ночью придет? Тогда уж разрешайте публичные дома и казино: туда публику по ночам можно зазвать!
Положил на стол полицейскому чину свою лицензию и ушел.
И хотя с тех пор, словно пойдя навстречу лично Папо, государство сделало еще несколько мелких шажков, и частное предпринимательство теперь считается полноценным видом деятельности, совмещать его с работой на госпредприятии необязательно, Папо больше на мякине не проведешь. Работает себе потихоньку в автомастерской и ни о каком предпринимательстве не помышляет. Вся родня давно в Майами, здесь остались только он и отец, из-за которого, собственно, Папо и не уезжает.
Когда я к нему зашел, он, не торопясь, клепал крыло «Волги» 1960-х годов выпуска. Ровесники с автомобилем, они даже показались мне в чем-то похожими. Кудри Папо поседели, поубавилось блеска в глазах, но и в артистически заляпанном своем комбинезоне он выглядел пусть бывшим, но плейбоем. Равно как и в клепанной-переклепанной «Волге» угадывались следы былой красоты, и вполне можно было представить себе, как еще недавно она рассекала здешние просторы, с местными красотками на борту, на равных соревнуясь с многочисленными, еще более «возрастными», чем она, «паккардами» и «фордами», с которых, по легенде, и была когда-то «слизана» советским автопромом.

Капитан Кук поднимает паруса
Так кто же тогда главный «бенефициарий» всех этих кубинских преобразований? Конечно, прежде всего, власть. Благодаря этим умеренным переменам и послаблениям она получила передышку: чуть оживилась экономика, чуть улучшилась жизнь, чуть снято напряжение в обществе, самые активные слои населения получили возможность заработать, и их энергия и темперамент сейчас направлены на это, а не на критику существующих порядков. Хотя, повторяю, удовлетворения в обществе этими косметическими переменами нет.
Власть, судя по всему, понимает всю краткосрочность такого вот лечения горячки при помощи аспирина, как назвал нынешние преобразования один мой кубинский друг. И, возможно, готовится пускать в ход более радикальные «снадобья». Какие только и когда? И знает ли она сама ответы на эти вопросы?
К тому же половинчатые преобразования, как всегда, плодят коррупцию и социальные противоречия. С недавних пор на Кубе имеют равное хождение две валюты – обыкновенный песо и так называемый конвертируемый. Это, конечно, ноу-хау кубинской власти, нигде больше я подобного не видел. Соотношение их покупательной способности – 1 к 26. В обыкновенных песо исчисляется зарплата, в конвертируемых – по сути дела, почти все цены. Самая высокая зарплата, которую получает дипломированный специалист, будь то врач или ученый, редко превышает 700 «обыкновенных» песо – то есть меньше 30 «куков», как называют здесь эти самые конвертируемые, по-настоящему весомые песо (от аббревиатуры СUC - Cuban Currency). А килограмм свинины на рынке стоит два «кука» с хвостиком – и мясо, равно как и рыбу и многие другие жизненно необходимые продукты, вы сможете купить только здесь, в госмагазине вы их не найдете.
В чем смысл этой невиданной новации с двумя национальными валютами? В обмане собственного населения? В самообмане? Но на самом деле этот трюк отнюдь не так невинен, как может показаться на первый взгляд.
Да, как я уже сказал, на каждом шагу теперь в Гаване встретишь ресторан, кафе, пиццерию. Месячной зарплаты рядового кубинца на ужин в гаванском ресторане, конечно, хватит, но на что жить оставшиеся 29 дней? Кто же обедает в этих ресторанах, покупает в обилии появившиеся на рынке продукты по недоступным для большинства населения ценам, спросите вы. Те, кто за ночь зарабатывают столько, сколько профессор не заработает за месяц. Проституция на Кубе по-прежнему под запретом, однако де-факто она не просто процветает – вокруг нее кормится разветвленный преступный бизнес, связанный с притонами, игорными заведениями, наркотиками.
Поэтому и сидеть в таких приятных с виду многочисленных заведениях, особенно в центре Гаваны, бывает довольно противно. Иностранца эти опытные «ловцы» распознают в тебе сразу, и все время ты чувствуешь себя под прицелом взглядов многочисленных «хинетерас» – этим словом, переводящимся с испанского как «всадницы», на современной Кубе обозначаются проститутки и все, кто обеспечивает им клиентуру.
Какой-то мерзкий вертлявый мальчишка, пристроившись за соседним столиком, буквально ловит мой взгляд и, поймав хотя бы краешком, мельком, начинает выразительно стягивать с себя и без того ниже бедер сидящие джинсы. «Неужели я похож на педофила?» – думаю про себя с отвращением. Да нет, не в этом дело, мальчишка и не вглядывается в меня, не пытается анализировать мою личность, а прет, что называется, напролом и наугад: авось подфартит.
Впору сидеть, как красна девица, опустив очи долу, потому что стоит случайно встретиться с кем-нибудь из этих многочисленных продавцов любви обоего пола взглядом, и это может быть понято как приглашение к общению. А общаться совершенно не хочется: вид у большинства такой, я бы сказал, откровенно криминальный, что уж не знаю, какая нужда может заставить прибегнуть к их услугам. Впрочем, как говорят французы, каждый паршивенький находит свою поганенькую. И на Кубу в последние годы, как мухи на навоз, слетаются со всего мира искатели смрадных приключений.
И на старуху, как говорится, бывает проруха. Села за соседний столик совсем юная девчонка с грудным младенцем на руках, я взглянул с невинной симпатией на эту гаванскую мадонну, а она тут же пересела поближе и не очень-то даже шепотом предложила показать мне за один «кук» свою грудку.
Поел-попил, не оправдал их надежд и все равно ухожу под перекрестными взглядами: надеются, что все-таки я на самом деле тщательно законспирировавшийся похотливый «юма» – иностранец на местном жаргоне – и в последний момент не выдержу, сброшу маску, обнаружу истинную сущность. Чувствую себя какой-то ускользающей от охотника добычей, черт возьми!
Этот самый «кук» – конвертируемое песо – превратился просто-таки в символ веры для многих кубинцев, особенно молодых. В аэропорту, при отъезде с острова, сотрудники, не стесняясь и не боясь, спрашивают, не осталось ли у тебя «куков», и предлагают обменять их на доллары, обменный курс которых на Кубе специально занижен (этакий антиамериканский жест кубинской власти). Операция абсолютно противозаконная, но это никого не останавливает, до такой степени желанен этот самый кук. Он правит кубинской жизнью, как печально знаменитый капитан Кук правил своей экспедицией. Только вот к каким последствиям и к какому финалу приведет это плавание?
Морализаторством я заниматься не собираюсь, но будет досадно, если за экономические преобразования, тем более такие еще эфемерные, Куба (Гавана прежде всего, остальной страны все эти процессы мало пока коснулись) заплатит обратным превращением в большой публичный дом, славу которого она имела до революции 1959 года. Вот уж чего добились в свое время кубинские революционеры во главе с Фиделем, так это подъема национального самосознания, уровня культуры и образования, и «моя» Куба при всей ее бедности никогда не походила ни на одну из тех жалких, униженных, все выставивших на продажу стран, каких немало в Латинской Америке.
А сегодня Гавана деградирует. Гавана, которую я знал нищей, но гордой, вновь научилась продавать себя и попрошайничать. Оставаясь при этом нищей.

На гаванских развалинах
Когда смотришь старые фотографии Гаваны – 1950-х, скажем, годов, а потом выходишь на улицы Гаваны современной, возникает странное ощущение, суть которого не сразу даже можешь ухватить. Какое удивительное, почти зеркальное сходство и какой вместе с тем разительный контраст! Наконец понимаешь, в чем фокус: многие улицы сегодняшней Гаваны и впрямь как две капли воды похожи на фотографии 50-летней давности, только жутко пожухшие, выцветшие, исцарапавшиеся и облупившиеся.
Ведь в принципе-то мало что изменилось в облике исторического центра города – Старой Гаваны – с тех, дореволюционных пор. Почти ничего здесь не сносили, не строили, не ломали, не перестраивали, а заодно и не ремонтировали, даже не подновляли малярной кистью. Не только те же самые здания, что на фотографиях 50-х, но и те же самые вывески сохранились кое-где, не говоря уже об автомобилях выпуска 1940-х и 1950-х годов, которые до сих пор ездят по улицам.
Ну, эти раритетные американские автомобили на улицах современной Кубы – общее место. Меня они восхищают даже не как автомобилиста: большая часть в таком чудовищном состоянии, что восхищаться нечем.
Эти олдсмобили, кадиллаки, студебеккеры, плимуты и паккарды, которые за десятилетия не съела ржавчина, не сгубила кошмарная смесь, заливаемая в них вместо бензина, не обездвижило отсутствие запчастей, – больше, чем машины. Они сродни самим здешним людям, выживающим и не теряющим присутствия духа в нечеловеческих условиях тотального дефицита и нищеты. Впору сделать такой «мотор» национальным символом, наряду с уже имеющимися официальными символами Республики Куба – королевской пальмой и птичкой токороро. Что символизирует птичка, кроме богатства местной фауны, я не знаю, а вот продержавшийся пятьдесят с лишним лет «мотор» мог бы стать символом национального характера.
Кубинцы, люди несентиментальные, к этим машинам относятся по-особому. Ушла, конечно, эпоха, когда автомобилям давали имена, вроде «Карла» в ремарковских «Трех товарищах», но здесь, например, многие почтительно именуют свои «моторы» по году выпуска. Как-то я услышал от водителя, который меня подвозил:
– Мой Сорок Четвертый еще дед купил, привез из Чикаго, когда ни у кого в Гаване такого кадиллака не было. Ни одна женщина, когда дед тормозил около нее на улице и предлагал подвезти, не находила в себе сил отказаться…
 Мне захотелось обратиться к разменявшему седьмой десяток кадиллаку, как чеховский Гаев к шкафу: «многоуважаемый...»
Ну, автомобили уцелели благодаря неимоверным усилиям их владельцев, понимающих, что замену им не найдут: в открытой продаже автомобилей на Кубе по-прежнему нет, те, кому удается привезти машину из-за границы, либо какие-то особо отличившиеся ударники коммунистического труда, вознагражденные «Ладой» за свою беспорочную службу, либо великие комбинаторы.
Но вот как уцелели дореволюционные вывески, вы мне можете объяснить?! Тем не менее полотнище с рекламой сигар «H.Upmann» как реяло шестьдесят лет назад над улицей Сан-Рафаэль (сверял по историческим фотографиям), так и висит сегодня. Только истрепалось, до белизны вылиняло и напоминает парус пиратского корабля, брошенного командой. Каждый раз, приезжая в Гавану, я иду на Сан-Рафаэль – проверить, на месте ли тряпица. На месте. Рядом вывеска, на которой уже с трудом можно разобрать надпись на английском: «Isaac Habif is here». Давно, конечно, Исаак не «here», а в лучшем, как сказано у Николая Эрдмана, из миров – за границей, где-нибудь в Майами, куда сразу после революции 1959 года уехало подавляющее большинство состоятельных кубинцев. А вывеска цела и приглашает клиентов – то ли в ателье, то ли в золотую лавку, то ли в зубопротезный кабинет Исаака Абифа.
Вместе с тем назвать все это бережным отношением к исторической, архитектурной старине было бы комплиментом, которого не заслуживают кубинские власти. В Старой Гаване, когда-то красивейшем городе Нового Света, действительно множество архитектурных памятников. Как-то я прочел, что специалисты насчитали здесь 900 исторических зданий, представляющих значительную архитектурную ценность, причем 144 из них относятся к XVI и XVII векам, 200 – к XVIII, 463 – к XIX и 101 – к XX. И это только в Старой Гаване. А есть еще Мирамар, Ведадо – кварталы столицы, застроенные соответственно в позапрошлом и в прошлом веках, где тоже куча памятников архитектуры: двух похожих одно на другое зданий не сыщешь.
Но именно что - куча. Многие из этих жемчужин архитектуры разрушены настолько, что близки к состоянию груды камней, и восстановлению, боюсь, не подлежат. Стесненные в средствах городские власти ограничились подновлением пятачка вокруг Кафедральной площади, чтобы водить туда туристов. Все остальное рассыпается на глазах. Однажды на моих глазах рухнул двухэтажный дом – даже не рухнул, а как-то почти бесшумно, подняв лишь облако пыли, сложился и рассыпался, так он был ветх. Слава богу, в нем уже никто не жил. Но бывают такие случаи, я знаю, и с жилыми домами.
А сами люди, обитающие в бывших особняках и доходных домах, превращенных в «солары» – коммуналки по-нашему, – никакой особенной привязанности к своим жилищам и ответственности за их состояние не чувствуют. Ведь все равно это не их: на Кубе по-прежнему, как у нас в советские времена, весь жилой фонд принадлежит государству, жильцы – лишь арендаторы. Социалистическая собственность. А значит, ничья.
Глядя на многие дома с заколоченными сикось-накось досками окнами, загроможденными хламом дверными проемами с сорванными с петель дверями, наполовину обрушившимися балконами, ступеньками, стесанными настолько, что по ним, кажется, только на четвереньках можно подняться или спуститься, даже трудно предположить, что здесь живут люди, если бы не явные того признаки, вроде развешанного на веревках застиранного белья.
И вы знаете, когда-то я любил идеализировать и романтизировать эту гаванскую «красоту руин». Но, видимо, надоело. И на этот раз что-то во мне надломилось при зрелище этого необратимо разрушающегося, некогда исключительно красивого мира, в спасении и сохранении которого как будто никто из его обитателей и не заинтересован. И все это впервые вызвало у меня совсем другие чувства. Разруха она и есть разруха, нет в ней никакой романтики. Не должны люди жить, как одичавшие кошки, на развалинах, или вовсе чуть ли не в норах, как земляные кроты.

К Ромео, Джульетте и розам
При этом жители столицы свысока смотрят на соотечественников из провинции и любят говорить, что Куба – это Гавана, «остальное – пейзаж». Бог им судья. Что касается меня, то есть на Кубе город, который я люблю гораздо больше Гаваны. Хотя и ее люблю, несмотря на запущенность и разруху.
В Сантьяго-де-Куба разрухи тоже хватает, но, во-первых, ее меньше, хотя живет город еще беднее, чем Гавана, а кроме того, есть в нем что-то, что с этой разрухой примиряет. Видимо, отношение людей, которые любят свой город не показной любовью, не за то, что он – столица. Быть родом из Гаваны – это ничто, туда, как у нас в Москву, столько «понаехало», что, собственно, родовые черты гаванца уже стерлись и размылись. А быть родом из Сантьяго – это совсем другое дело. Soy de Santiago – это характеристика из трех слов, сертификат качества, девиз, пароль при встрече двух сантьягерцев. Впрочем, они друг друга и без всякого пароля признают.
 Это действительно особенный город: утонченный, романтический, испытавший на себе, помимо традиционных для Кубы испанского и африканского, еще и сильное французское влияние. В начале позапрошлого века, когда в соседней Гаити произошла революция, тысячи бежавших оттуда французских колонистов и их рабов осели в Сантьяго. Они принесли сюда новаторскую технологию обработки кофейных и сахарных плантаций, ряд других достижений прогресса, но главное – особый дух и стиль. Он заметен во всем: в архитектуре Сантьяго, в музыке, наконец, в самом типе местных жителей. Сантьягерки считаются самыми красивыми женщинами на Кубе. Зеленоглазая мулатка из Сантьяго – это своего рода эталон красоты и сексапильности кубинской женщины. Действительно, зеленые глаза, полученные в наследство от каких-то там предков-уроженцев Нормандии или Бретани, и смуглый цвет кожи сочетаются очень неожиданно и эффектно.
Неповторимая атмосфера царит в Сантьяго – чуть расслабленная, дурманящая, пряная, насыщенная чувственностью. В Гаване все на продажу, в том числе любовь, а здесь – все от сердца. Даже когда на продажу. Сантьягерцы и говорят по-другому, чем гаванцы. Гавана всегда спешит, боится упустить выгоду, говорит быстро, глотая слоги и слова. Сантьяго говорит нараспев, словно заклинает, завораживает.
Сантьяго обожал Гарсиа Лорка, побывавший здесь лишь раз, проездом из Нью-Йорка в 1930 году, и все мечтавший вернуться снова. Об этом один из его лучших стихов:
Если ночь будет лунной,
поеду в Сантьяго-де-Куба,
поеду в Сантьяго.
Запрягу вороные буруны
и поеду в Сантьяго…
Занимаясь в свое время исследованием поэзии Лорки, я гадал над строчками из этого стиха:
Поеду в Сантьяго
с Фонсекою рыжеволосым.
Поеду в Сантьяго.
К Ромео, Джульетте и розам…
Кто такой этот Фонсека рыжеволосый? Приятель, близкий друг? Лорка, как известно, был в любви человеком нетрадиционных наклонностей. Но причем тут тогда Ромео и Джульетта? Какой-то несвязанный набор поэтических красивостей… И вот однажды я обнаружил Фонсеку. С крышки старинной сигарной коробки, принесенной мне в подарок одной зеленоглазой знакомой, смотрел на меня рыжеволосый, рыжебородый красавец в белоснежной манишке и бабочке. Поверх рыжих кудрей было вытиснено полукругом: «Fonseca», а понизу портрет был обрамлен множеством оттисков золотых медалей, полученных этой маркой сигар на международных выставках.
Одурманенный воздухом Сантьяго, Лорка, видимо, проникся нежным чувством к этому молодцу с сигарной коробки и одушевил его, предположил я. И все тогда встает на свои места. «Ромео и Джульетта» – тоже «сигарные». Еще оставались «розы», следа которых я долго не мог найти, но потом обнаружил, что и такая марка – La Rosa Aromatica – существовала в 1930-е годы, сейчас ее уже нет. Как, впрочем, и сигар «Фонсека». Как, впрочем, и «Ромео и Джульетты»: эта марка исчезла последней из трех. Это были любимые сигары Черчилля, и он хохмил: «Кубу я всегда держу в зубах» – как известно, он действительно не выпускал сигару изо рта. После смерти Черчилля, желая, возможно, отыграться за эту двусмысленную шутку, кубинцы переименовали бренд, и теперь «Ромео и Джульетта» называются «Черчилль». И получается, что это Черчилля теперь можно держать в зубах…
Сантьяго амбициозен, во всем хочет быть только первым. Вот и Команданте вместе с его революцией, видать, уродился здесь не случайно: это земля местных наполеонов, героев многих освободительных войн, хотя, конечно, остальным уроженцам Сантьяго в смысле амбиций до Команданте далеко.
Но в Сантьяго действительно многое умеют делать лучше, чем где бы то ни было на Кубе. Именно здесь делают лучший в мире ром. «Гавана Клаб», «Бакарди» из Майами – все это для настоящего ценителя не конкуренты сантьягерских марок, вроде «Канея», «Матусалена» и «Пати Крусадо». Собственно, ром из Сантьяго и есть настоящий Бакарди. Вынужденный в силу известных исторических обстоятельств покинуть Кубу и перенести свое производство из Сантьяго во Флориду, сам Бакарди не раз с горечью говорил, что истинный его напиток остался в Сантьяго. Вода, земля, сахарный тростник, климат – все это поважнее самой современной аппаратуры и технологии. Ром как родина: на подметках башмаков не унесешь.
Сантьяго еще и набожен, как никакой другой город Кубы. Кубинская религиозность – своеобразная, католические обряды в восприятии большинства верующих кубинцев причудливо переплелись с языческим культом сантерии, столетия назад завезенным на остров чернокожими невольниками. Но этот причудливый симбиоз, с которым, конечно, католическая церковь не хочет мириться (хотя де-факто и вынуждена), не размывает религиозное чувство, но, наоборот, делает его особенно глубоким и острым. Коммунистическая Куба – едва ли не самая религиозная страна Латинской Америки.
Одна из главных достопримечательностей Сантьяго, Храм Девы Каридад Дель Кобре, покровительницы Кубы, – самая важная святыня для всех верующих кубинцев. Как и все католические святые, Дева Каридад имеет своего рода аналог в сантерии. Это Очун – смуглое божество, олицетворяющее любовь и женственность. Надо видеть, как 8 сентября, в день Св.Девы Каридад, к храму, находящемуся в окрестностях Сантьяго, стекаются тысячи верующих со всех концов острова, из Майами, из стран Латинской Америки. Выполняя данный Деве обет, некоторые проделывают на коленях путь от города до храма – это полтора десятка километров. Не столь истовые преодолевают на коленях многоступенчатую лестницу, ведущую к входу в храм.
Вовсе не будучи набожным человеком, тем не менее каждый свой приезд в Сантьяго я начинаю с Храма Каридад Дель Кобре, отправляясь сюда прямо из аэропорта. Мои местные друзья говорят, что благодаря только одному этому я заслужил право считаться настоящим santiaguero. И это, не скрою, льстит моему самолюбию.
Удивительное зрелище – алтарь, заполненный приношениями Деве Каридад. Чего здесь только нет: золотые медальоны соседствуют с плюшевой собачкой, соломенной шляпкой, автомобильным номером, парой ношенных крестьянских брюк, бейсбольным мячом, отрезанной девичьей косой. До недавнего времени здесь была медаль Нобелевского лауреата, которую даровал храму Хемингуэй. Не увидев ее на этот раз, я справился у служителя, он заверил меня, что медаль цела, не сперли, а как раз от греха подальше убрали из открытой экспозиции.
При всей экстравагантности этого приношения нетрудно догадаться, за что отблагодарила святую та женщина, которая оставила у алтаря… чистую гигиеническую прокладку. Кто-то в благодарность за аналогичное чудо возложил к алтарю мраморную табличку, на которой выгравировано: «Спасибо, Дева Каридад, за то, что ты помогла мне появиться на свет!» Рядом с распятием висит сакс


поделиться: