ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

Спасение из ада

Опубликовано: 1 Июля 2006 08:00
0
3791
"Совершенно секретно", No.7/206

 
Яков ЭТИНГЕР
Специально для «Совершенно секретно»

 

Правда о трагической судьбе минских евреев стала открываться лишь через несколько десятилетий после войны. Материалы по истории минского гетто были собраны после освобождения города группой советских писателей и должны были стать частью «Черной книги», подготовленной под руководством Ильи Эренбурга и Василия Гроссмана. Но в 1948 году уже напечатанный тираж по распоряжению властей был уничтожен. В стране развертывалась «борьба с космополитизмом», называя вещи своими именами – антисемитская кампания, и выход книги был явно неуместен. Трагедию минских евреев умудрились замолчать даже в Белорусской советской энциклопедии. В трудах историков, посвященных немецкой оккупации, об этой трагедии если и упоминалось, то в нескольких словах. В минском музее истории Великой Отечественной войны во всей экспозиции гетто были посвящены лишь несколько фотографий и документов. И только в конце 80-х – начале 90-х годов усилиями замечательной женщины Раисы Андреевны Черноглазовой была подготовлена большая выставка о минском гетто и издан специальный буклет.

А я все это видел своими глазами. Поэтому и считаю своим долгом рассказать о том, что видел.

МХАТ дает занавес…

 

Я родился 12 августа 1929 года в Минске. Мой отец, Лазарь Яковлевич Ситерман, был известным в Белоруссии профессором-терапевтом, доктором медицинских наук, директором клиники. Мать, Вера Соломоновна Ситерман (урожденная Лифшиц), закончила до революции Бестужевские курсы, много раз бывала в Германии, Австрии, Италии, Франции. Ее дед и мой прадед, Григорий Соломонович Лифшиц, был купцом 1-й гильдии, во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов занимался снабжением русской армии, был в дружеских отношениях с генералом Скобелевым, героем штурма турецкой крепости Плевны. За помощь, оказанную русской армии во время этой войны, был удостоен нескольких высших наград Российской империи. У нас дома до войны хранились письма, которые генерал Скобелев писал прадеду. Мать берегла их как священную реликвию. В одном из них генерал благодарил Григория Соломоновича Лифшица «за помощь, оказанную России и ее императору в священной борьбе за освобождение братьев-славян». Все эти письма пропали во время войны.

Кроме нас троих, в семье жила моя няня Мария Петровна Харецкая, которой, как вы увидите, суждено было сыграть огромную роль в моей жизни. Она была родом из деревни Мышицы, что недалеко от Логойска, в Минской области.

В июне 1941 года в Минск на гастроли приезжал Московский Художественный театр им. Горького. Театр привез в Минск «На дне», «Дни Турбиных», «Школу злословия» и «Тартюфа». Отец достал билеты на все эти четыре спектакля. Из них я посмотрел два. Второй спектакль мы с родителями смотрели 21 июня 1941 года. МХАТ гастролировал в помещении Центрального клуба Красной Армии, где был прекрасный большой зал. Во время спектакля в правительственной ложе находился командующий Особым Западным военным округом, участник гражданской войны в Испании, генерал армии Д. Павлов. Наши места были вблизи ложи. Я обратил внимание, что в середине спектакля в ложу вошел генерал и, наклонившись к Д. Павлову, что-то ему сказал на ухо. Тот вскочил с места и немедленно покинул театр. Очевидно, он получил какое-то сверхважное сообщение. И теперь уже нетрудно догадаться какое.

После спектакля мы на машине поехали на дачу, которая находилась в семи километрах от города, в поселке Дрозды. Когда мы вышли из театра, то обратили внимание, что город был ярко освещен мощными прожекторами, в небе летали самолеты. Все это было необычным зрелищем и невольно вызывало беспокойство и тревогу. На следующий день, 22 июня, часов в 10 утра на дачу пришел мой дядя Давид и сказал, что, видимо, началась война. В 12 часов по радио выступил В.М. Молотов и сообщил о нападении Германии на Советский Союз. Отец тут же уехал в город, в клинику, которой он заведовал. Мы остались на даче.

Когда гестапо стало известно местонахождение Лазаря Ситермана, начались издевательства над профессором

24 июня немцы подвергли Минск бомбардировке, и наш дом, в числе многих других зданий, был разрушен. Няня, рискуя жизнью, добралась до города, и ей удалось вынести из горящего дома несколько маминых вещей, продав которые мы смогли не умереть от голода во время оккупации. Помню, она вынесла каракулевое пальто моей матери, несколько колец, жемчуг.

Тем временем люди стали покидать город. Отец оставался в клинике, которая после бомбардировки оказалась переполнена ранеными. Вскоре он решил заехать на дачу, чтобы взять нас с собой в город. Но в дачном поселке появились командиры Красной Армии. Они зашли к нам и стали успокаивать: «Дела идут хорошо. Наши взяли Варшаву и Кенигсберг. Красная Армия скоро будет в Бресте». Как потом выяснилось, это были переодетые в советскую военную форму немецкие десантники, очевидно, бывшие белогвардейцы, так как они говорили на безупречном русском языке. А 28 июня Минск был уже захвачен немцами. Никто не предполагал, что германские войска будут так стремительно продвигаться в глубь советской территории. 29 или 30 июня – точно не помню – мы вернулись в город. Так как наш дом был разбомблен, первое время мы жили в квартире знакомого врача, сумевшего бежать из Минска. Вскоре германские власти объявили об организации гетто для еврейского населения.

Отцовские часы

 

20 июля 1941 года был издан приказ полевого коменданта о «создании жидовского жилого района». По приказу немецких властей все еврейское население обязано было зарегистрироваться в специально созданном Еврейском комитете, «Юденрате». Приказ предупреждал, что незарегистрированным евреям при переселении будет отказано в «квартирах». При регистрации записывали имя, фамилию, национальность, возраст и адрес. Регистрация была закончена примерно к середине июля 1941 года. Под угрозой расстрела всем евреям приказали носить на груди и спине особые желтые нашивки-латы диаметром около 10 сантиметров. Евреям запрещалось ходить по центральным улицам и даже здороваться со знакомыми неевреями. Как-то мы встретили белорусского врача, которого хорошо знали, он часто бывал у нас дома. Увидев мать и меня, он только развел руками и перешел на противоположную улицу. Люди боялись общения с евреями: за это сурово наказывали.

Еще до создания гетто на минских улицах было вывешено объявление, что мужчины в возрасте от 15 до 45 лет обязаны зарегистрироваться в комендатуре. За уклонение – смерть. Десятки тысяч мужчин были размещены в пригороде Минска, Дроздах, на поле, около речки. Это был своего рода концентрационный лагерь под открытым небом. Возле лагеря постоянно толпились тысячи женщин, ища своих близких в надежде передать им какую-либо еду. Вскоре в Дроздах было создано три лагеря – для евреев, военнопленных и прочих гражданских лиц. Начались розыски евреев и переодетых военнопленных. Через несколько дней людей погрузили на машины, вывезли за пределы лагеря и расстреляли. Здесь было убито 3 тысячи евреев, в основном представителей интеллигенции. Остальных отправили в гетто.

Сразу после приказа о создании гетто с насиженных мест потянулись толпы евреев. При смешанных браках дети следовали за отцом: если отец был евреем, дети уходили с ним в гетто, мать оставалась одна. Если же отец не был евреем, дети жили с ним в городе, а мать-еврейка должна была отправиться в гетто. На этой почве произошло много семейных трагедий, семьи разлучались навсегда. Переселявшиеся в гетто оставляли свои квартиры, мебель, вещи, забирая с собой только необходимое. У нас практически ничего не было, но кто-то дал нам какие-то вещи, и я на спине таскал мешок с одеждой и продовольствием. Няня помогала нам переносить небогатый скарб. К 1 августа переселение было практически закончено.

Квартирная площадь предоставлялась из расчета 1,5 квадратного метра на человека, дети не в счет. Так что в небольших квартирах деревянных домов, рассчитанных на 5–6 человек, часто оказывалось 25–30 жильцов. Для гетто был отведен строго очерченный район, но как только евреи вселялись, нередко издавался новый приказ, исключавший из него одни улицы и включавший другие. Несколько раз мы переносили свой скарб с одного места на другое. В продолжение двух недель, с 15 по 31 июля, люди перекочевывали с места на место. Наша семья в середине июля тоже вынуждена была переселиться в гетто. Мы и семья известного профессора-окулиста Дворжица занимали небольшую двухкомнатную квартиру в доме по улице Островского. Дом этот находился почти на самой границе, отделявшей гетто от остального города, так называемого «русского района». В конце августа в гетто находилось 100 тысяч евреев из самого Минска и окружающих его небольших городков и местечек. Все это время няня, рискуя жизнью, почти ежедневно пробиралась к нам, приносила еду, которую где-то ей удавалось доставать.

Вскоре район гетто был окружен колючей проволокой, вдоль которой постоянно курсировали немецкие солдаты и полицейские. Ежедневно по утрам все работоспособные мужчины и женщины обязаны были отмечаться в «Юденрате», а оттуда в сопровождении немцев отправляться на работу. Кроме того, все обязаны были внести деньги на постройку каменной стены вокруг гетто. Среди людей зрела растерянность, тревога, беспокойство.

Профессор Лазарь Ситерман и его жена Вера трагически погибли в минском гетто, подобно большинству других его узников

Отец был в очень тяжелом моральном состоянии, близок к самоубийству. В конце августа во двор дома, в котором мы жили, несколько раз приезжала большая группа гестаповцев, и они устраивали публичные издевательства над отцом. Подробно об этом написано в «Черной книге»:

«Комендантом лагеря и одновременно хозяином над гетто был назначен белогвардеец Городецкий – предатель, насильник, убийца. Из Минска не успел эвакуироваться один из крупнейших специалистов БССР, доктор медицинских наук, профессор Ситерман. Как только Городецкому в гестапо стало известно его местонахождение, начались издевательства над профессором. Городецкий врывался к нему на квартиру, забирал, все что хотел, избивал... К профессору Ситерману приезжали гестаповцы, забирали его с собой, заставляли работать на черных тяжелых работах, производить руками уборку выгребных ям и уборных... Ситермана поставили у уборной с лопатой в руках и так и сфотографировали». Я был свидетелем этого и других издевательств.

7 сентября 1941 года к нам в квартиру явились несколько гестаповцев, велели отцу одеться и «взять с собой медицинские инструменты». Это был обычный прием гестапо. Отец снял с руки часы, которые до сих пор хранятся у меня, попрощался с матерью, со мной и с няней, которая в это время была у нас. Его посадили в машину и, как сказала няня, выскочившая вслед за отцом во двор, увезли в сторону тюрьмы. Спустя несколько недель на квартиру снова явились гестаповцы и сказали матери, что убили его. По некоторым сведениям, отец после издевательств был повешен в минской тюрьме.

«Пуримский карнавал»

 

Вскоре после ареста отца мы переехали в небольшой дом на Республиканской улице. Стояла уже глубокая осень, наступили холода. В гетто резко возросла смертность, появились инфекционные заболевания, чесотка, педикулез. Ходили упорные слухи, что 7 ноября, в день Октябрьской революции, немцы предпримут большую акцию по уничтожению евреев. 6 ноября вечером в гетто проникла няня и сказала, что к району подтягивается соединение СС и полицаи и в городе все говорят, что будет большой погром. Няня уговорила мать и меня выйти за пределы гетто и укрыться у ее знакомых. Вечером того же дня мы перелезли через проволочное заграждение и вместе с няней вышли в город. Сорвав желтые круглые латы, которые были на нашей одежде, мы отправились к одной белорусской женщине, муж которой, доктор Тургель, до войны был ассистентом в клинике моего отца. Пробыли мы там несколько часов, а затем пошли к соседке, которая укрыла мать и меня в погребе собственного дома. Подвал был большой, мы сидели и спали на картошке и капусте. Там мы пробыли несколько дней. Няня приносила нам еду. А затем хозяйка сказала, что дольше нам оставаться у нее небезопасно. Мы решили пешком идти на нашу дачу. Комендантом дачного поселка был человек средних лет по фамилии Манкевич. Он хорошо знал нас и встретил вполне дружелюбно. Кругом были немцы, и мы спрятались на нашей даче под лестницей крыльца. Было страшно холодно, мороз доходил до 25 градусов. Раз в день Манкевич приносил нам еду. В один из дней (а пробыли мы под лестницей 3 дня) мы вдруг услышали немецкую речь и голос Манкевича. Из разговора немцев, которые были в шаге от нас, на крыльце, мы поняли, что их заинтересовала наша дача и они хотят разместить в ней какой-то свой штаб. Вместе с немцами и Манкевичем оказалась наша собака – шпиц по кличке Пушок, который остался под присмотром Манкевича, когда мы в конце июня ушли в город. Собака почуяла, что мать и я были под крыльцом, стала скулить и дико лаять. Манкевич попытался отвлечь Пушка, который стремился непременно пролезть под крыльцо. Немцы ушли только через час. Мы пережили страшные минуты. Смерть была рядом.

Пришла няня, и нам ничего не оставалось, как вернуться в гетто. Отправляться в деревню, где жила нянина сестра, было рискованно. Деревня находилась в 40 километрах от города, а немцы и полицаи сновали всюду, пройти незамеченными было невозможно. Итак, мы вернулись в гетто, резко сократившееся и по территории, и по чис-ленности обитателей.

Дело в том, что первый большой погром случился 20 ноября 1941 года. Литовский батальон СС, расквартированный в городе, оцепил несколько кварталов в гетто и вывел около двух тысяч человек за пределы Минска, где уже были вырыты рвы. Все эти люди погибли. Спаслась лишь дочка наших знакомых. Как только литовцы открыли огонь, она сразу упала. Девушка оказалась среди множества трупов и, когда убийцы ушли, выбралась на поверхность и таким образом выжила.

Я упомянул литовский батальон СС. Сейчас много спорят о том, какую роль играли подобного рода соединения, сформированные из украинцев, латышей, эстонцев, литовцев. У них находится немало защитников. Но я-то помню, какое активное участие в акциях против евреев в Минске принимали и литовский, и украинский батальоны СС. Аналогичную роль играли и местные немцы, так называемые «фольксдойче», нередко становившиеся опорой оккупантов. До войны со мной занималась немецким языком минская немка Анна Оттовна Офли-заде. Муж у нее был турок, поэтому и такая фамилия. Я не помню, где в то время он находился. Сама Анна Оттовна (ей было лет 40–45) жила в отдельном домике на окраине города. Это была очень милая женщина, но в годы оккупации моя няня несколько раз встречала ее на улице с нацистской повязкой на рукаве.

 

Вскоре после возвращения в гетто мы вновь переехали – если уместен здесь этот спокойный житейский глагол – и стали жить в деревянном доме в Техническом переулке. С нами в одной квартире жили известный в городе врач Владимир Григорьевич Чарно и его жена Софья Марковна, а также молодые муж и жена, польские евреи, бежавшие в 1939 году из оккупированной Польши и оказавшиеся в Минске. Мы с этой парой обитали в одной маленькой комнате. Дочь доктора Чарно была замужем за врачом Михаилом Михайловичем Владисиком – белорусом по национальности. Ей немцы сначала разрешили жить вместе с мужем и маленьким сыном в «русском районе». Но предварительно подвергли ее насильственной стерилизации. А затем и вовсе уничтожили вместе с сыном.

Очередной погром ожидали 5 декабря. Это был день так называемой «Сталинской конституции». Мать решила, что на эти дни меня надо вывести из гетто. В ночь на 5 декабря я ушел вместе с няней. Мы шли по улицам пустынного города, и треск мороза воспринимался как отзвук артиллерийской канонады. Нам казалось, что фронт близок. На самом деле в эти дни развертывалась битва под Москвой. Мы переночевали у няниных знакомых. А утром узнали, что в гетто погрома нет, и няня отвела меня через проволочные заграждения к матери.

Няня часто проникала в гетто, рискуя жизнью. Однажды, когда она была у нас, в квартиру ввалился офицер из полевой жандармерии и, увидев няню, спросил: «Ты еврейка?» Она ответила «да». Если бы он догадался, что это неправда, он бы немедленно ее расстрелял.

2 марта 1942 года немцы устроили очередную крупную акцию по уничтожению евреев. В это время мама работала в больнице гетто. Накануне погрома там же находился и я. В течение нескольких дней из окна больницы, которая была переполнена больными, я видел, как из окружающих домов немцы выгоняли людей и вели на казнь. Эти сцены до сих пор стоят перед глазами. Хорошо помню, как немцы тащили изможденного старика, выталкивая его со двора. Больницу они в тот раз не тронули, ее обитатели были уничтожены позднее. Эту акцию нацисты назвали «пуримским карнавалом», так как происходило все в дни Пурима, еврейского праздника. Во время «карнавала» погибли тысячи людей. В основном они были расстреляны в деревне вблизи Минска.

После мартовской акции территория гетто вновь сократилась. В это время в Минске уже находилось около 20 тысяч так называемых «гамбургских евреев», привезенных из Германии. Ими были заселены дома уничтоженных минских евреев. Участок, где были размещены германские евреи, был огражден проволокой. Это было своего рода «гетто в гетто». Я очень хорошо помню этих несчастных людей – врачей, учителей, инженеров, коммерсантов. Они резко отличались от местных евреев – все были хорошо одеты. Часами стояли они около проволочных заграждений, стараясь обменять свои вещи на какую-нибудь еду. Но вскоре и они разделили судьбу минских евреев – во время последующих акций все были расстреляны.

Превращение в Харецкого

 

После «пуримского карнавала» моя мать решила сделать все, чтобы спасти меня. Через няню она связалась с доктором Владисиком, который поддерживал контакты с пар-тизанским подпольем и его агентурой в городской управе. С помощью верных людей Владисику удалось вписать меня в паспорт няни в качестве ее сына и изготовить мне фальшивое свидетельство о рождении, в котором значилось, что я родился в городе Чаусы Могилевской области и прозывался Харецкий Яков Кастусьевич.

Мы стали готовиться к моему побегу. В то время с группой подростков я ежедневно под конвоем отправлялся за пределы гетто на работы по расчистке развалин и уборке мусора, чем и решено было воспользоваться.

Их сын Яков уцелел только благодаря самоотверженной помощи окружающих людей, прежде всего своей няни-белоруски

Наступило 7 мая 1942 года. Была весна, все вокруг цвело, а на душе лежал камень. Я расставался с матерью. Она проводила меня до границы гетто. Мы крепко расцеловались. На всю жизнь запомнились ее слова: «Мы, наверно, никогда не увидимся. Если останешься жить, поезжай в Москву, позвони профессору Этингеру (он был другом моего отца. – Я. Э.). Я думаю, что он тебе поможет. Прощай, не поминай лихом». Мать обняла меня. Ком встал в горле, на глаза навернулись слезы. Мы попрощались. Я обернулся. Мама смотрела мне вслед…

В конце июля 1942 года она погибла во время страшного погрома, жертвой которого стали 30 тысяч евреев. Няня до последних дней проникала в гетто, поддерживала связь с матерью, помогала ей продуктами, приносила мне коротенькие записки от нее.

Итак, под охраной полицейских мы были доставлены на работу по уборке мусора на улицу Ракова. Когда мы проходили через двор, я сорвал с одежды желтые нашивки-латы и, улучив момент, побежал в другой двор, где в условленном месте меня ждала няня. (Когда спустя восемь лет я оказался в руках чекистов на Лубянке, следователь на первом же допросе заявил: «Маловероятно, чтобы вас не заметили полицейские при уходе из колонны. Покажите правдиво, как было в действительности. Мы располагаем сведениями, что ваша няня была агентом полиции, и благодаря этому вам удалось бежать». В 1951 году няня тоже была арестована, затем, однако, отпущена под подписку о невыезде за пределы Москвы.)

Вместе с няней я ушел на квартиру, вернее, в маленькую комнату, которую она сняла на окраине города на Мопровской улице. Там мне предстояло укрываться более двух лет, вплоть до изгнания немцев из Минска 3 июля 1944 года. Я бежал из гетто в трагический день. На площадях и скверах стояли виселицы. Пока мы дошли до Мопровской улицы, нам попалось, наверное, десять виселиц. На них раскачивались тела подпольщиков, партизан, борцов против нацизма. Няня старалась, чтобы я не смотрел на это жуткое зрелище, отвлекала меня разговорами. Но качающиеся трупы повешенных партизан навсегда запечатлены в моей памяти. Я хорошо помню, что на одном трупе была листовка с фамилией Екельчик. С его сыном я несколько лет учился в одном классе.

Началась «жизнь» в маленьком деревянном домике на Мопровской улице. Кругом были такие же домики и огороды. В соседних комнатах жила хозяйка Прасковья Блетько с двумя дочерьми и сыном. Одной дочери, Марусе, было 25 лет, второй – Насте – лет 15. Сын Ваня был моего возраста. У хозяйки была еще дочь Зина, которая вместе с мужем и двумя маленькими детьми жила в деревне, недалеко от Минска. В 1943 году эта дочь со своей семьей и приехавшим в гости сыном погибла. Немцы окружили деревню, загнали всех жителей в большой сарай и заживо сожгли.

К Марусе часто приходил ее кавалер – Василий Иванович Олейник, фельдшер украинского батальона, расквартированного в Минске. Он заходил и ко мне, мы говорили о разном. Мы с няней подозревали, что он был связан с партизанами. У нас было впечатление, что он передавал им лекарства. В 1943 году он был арестован гестапо, просидел несколько месяцев в тюрьме, но затем был отпущен и продолжил служить в батальоне.

Василий Иванович очень хорошо относился к нам. Ни у хозяйки дома, ни у ее детей, ни у Олейника я не вызывал подозрения. Или они не догадывались, что я еврей, или просто молчали. Я хорошо говорил на белорусском языке, внешность моя была не типично еврейская – светлые волосы, голубые глаза, прямой нос. В течение двух с лишним лет я не выходил на улицу. Это тоже не вызывало особенных подозрений, так как в Минске многие подростки старались не выходить на улицу, опасаясь попасть в облаву, где хватали молодых ребят, а затем насильственно вывозили на работу в Германию.

Якова удалось записать в паспорт его няни Марии Харецкой (на фото) в качестве ее сына

Конечно, мы жили в постоянном страхе. Нам помогала подруга няни Ольга Иванец, которая жила в пригородном районе с женой своего брата, ушедшего на фронт. У них было небольшое хозяйство, и Оля помогала нам с едой. Иногда няня, страдавшая с детства тяжелым заболеванием спинного мозга, направлялась в свою деревню пешком за продуктами. Там жили ее старшая сестра, брат и другие родственники. Няня нигде не работала, и несколько раз к нам приходили полицейские и уводили ее на биржу труда для регистрации. В эти часы я страшно переживал, так как опасался, не заподозрили ли немцы, что няня укрывает еврейского мальчика. К счастью, все обошлось.

Мария-праведница

 

Осенью 1943 года подпольщики убили с помощью взрывного устройства гитлеровского наместника, генерального комиссара Белоруссии, гауляйтера Вильгельма Кубе. Ночью мы проснулись от страшного взрыва, потрясшего весь город. В ответ на ликвидацию Кубе немцы начали репрессии во многих районах Минска. В течение сентября-декабря в гетто было убито 8 тысяч человек. Мы пережили тяжелые минуты, опасаясь ареста и гибели.

Но с конца 1943 года советская авиация стала все чаще бомбить город. Недалеко от дома, где мы жили, была школа, в которой находился немецкий штаб. Советские летчики никак не могли его разбомбить и часто сбрасывали бомбы на окружающие деревянные дома. Было немало жертв среди населения. Однажды, это было, кажется, в начале 1944 года, район, где мы жили, подвергся особенно сильной бомбежке. Огромный осколок бомбы величиной с полено пробил окно в нашей комнате и упал на пол. Начался пожар, но нам удалось его потушить. Бомбардировки особенно усилились весной 1944 года. Стало ясно, что Красная Армия готовится к наступлению. Уже были освобождены многие области Украины, и час изгнания немецких оккупантов из Белоруссии приближался. Немцы все чаще заходили в соседние дома, а также к нам. Искали партизан. К этому времени гетто уже не существовало. 21 октября 1943 года были расстреляны последние его обитатели. Только тринадцати удалось укрыться. Всего в минском гетто погибло свыше 100 тысяч человек. Оно было крупнейшим в Белоруссии и одним из самых больших в Восточной Европе.

3 июля 1944 года части Красной Армии взяли Минск, и я впервые за два года вышел на улицу. А через несколько дней состоялся знаменитый партизанский парад и митинг жителей. Как тогда было принято, на митинге было принято письмо к Сталину. В нем, в частности, упоминалось, что «после долгих издевательств немецко-фашистские изверги зверски убили выдающегося врача профессора Ситермана».

В Минск возвратились многие профессора, работавшие вместе с отцом. Тогдашний нарком здравоохранения БССР Коваленок распорядился оказать мне материальную помощь. Я получил некоторые американские вещи – костюм, джемпер, ботинки. Тогда же я познакомился с профессором-медиком Соломоном Ефимовичем Незлиным, приехавшим в Минск в командировку из Москвы. Он много расспрашивал о гибели моих родителей, о моем пребывании в гетто и о бегстве. Узнав, что я знаю профессора Я.Г. Этингера, который часто бывал у нас в Минске до войны, С. Е. Незлин дал мне его московский телефон. У меня в Москве была родственница – двоюродная тетка матери, и я решил поехать повидаться с ней. В Наркомздраве БССР мне дали небольшую сумму денег, и 12 августа 1944 года я уехал в Москву.

Родственница жила в центре города, недалеко от Пушкинской площади. Я сперва остановился у нее. Вскоре, как и говорила мне мать, я позвонил Якову Гиляриевичу Этингеру. Он сам был уроженцем Минска. И, как потом выяснилось, его отец и мой дедушка Соломон Лифшиц были добрыми приятелями. Яков Гиляриевич и его жена Ревекка Константиновна тепло и сердечно встретили меня. Я стал у них часть бывать, и в конце августа 1944 года Я.Г. Этингер, у которого не было своих детей, предложил мне поселиться у него. Осенью 1944 года я пошел в школу: надо было наверстывать упущенные годы. В 1947 году Яков Гиляриевич предложил усыновить меня. Я не только согласился, но и в знак глубокой признательности и уважения к нему сменил фамилию и отчество и стал Яковом Яковлевичем Этингером.

Спустя несколько лет переехала в Москву и няня. Светлый образ этой замечательной женщины навсегда остался в моей памяти. Человек исключительного благородства, мужества и глубокого ума, хотя и совершенно неграмотная, она проявила в тяжелые годы величайший героизм и самопожертвование. В 1997 году на заседании комиссии по присвоению звания «Праведника народов мира», созданной при Национальном институте памяти катастрофы и героизма Яд-Вашем в Иерусалиме, было решено «удостоить Марию Харецкую, которая в годы фашистской оккупации рисковала своей жизнью ради преследуемых евреев, звания Праведницы мира и наградить медалью Праведника народов мира». Так говорится в почетной грамоте, которую ее племянница получила в израильском посольстве в Минске. Имя Марии Харецкой высечено на Стене почета в Аллее Праведников Яд-Вашем.

Автор статьи Яков Этингер на могиле своей спасительницы, удостоенной звания Праведницы народов мира

В грамоте говорится: «Спасший душу одну спас весь мир». К грамоте приложена справка-документ на русском и иврите: «Харецкая Мария. Беларусь. История спасения. Спасенный: профессор Яков Этингер». Далее в тексте описывается подвиг моей няни.

Я несколько раз был в Яд-Вашеме. Видел в Аллее Праведников имена Рауля Валленберга, датского короля Христиана X, других выдающихся и простых людей из разных стран Европы, спасавших евреев в годы Второй мировой войны. Теперь рядом с ними имя моей дорогой няни Марии Петровны Харецкой.

Фото из архива автора


поделиться: