Этот «неактуальный» ГУЛАГ

Автор: Владимир АБАРИНОВ
01.12.2003

 
Владимир АБАРИНОВ
Специально для «Совершенно секретно»

ПЕТР БЕЛОВ

На недавней встрече со студентами и преподавателями Колумбийского университета президент Путин призвал их упразднить советологию – мол, нонсенс: «Мир капитальным образом изменился, больше нет Советского Союза, а советология до сих пор существует». Самое простое, что можно на это возразить: Древнего Египта нет, а египтология существует. Но президент ответил сам себе еще лучше. Рассуждая на тему свободы слова, он заявил следующее: «Пресса может быть свободной, если у нее есть своя экономическая база. Если она монополизирована двумя-тремя «денежными мешками», это не свобода прессы, а защита корпоративных интересов». Да ведь это цитата из ленинской статьи «Партийная организация и партийная литература». Вот и упраздняй после этого советологию.

О том, что торопиться с упразднением не стоит, свидетельствует несомненный успех у американской публики книги Энн Эпплбом «История ГУЛАГа». Это первая работа такого рода не только на английском, но и на русском языке: не воспоминания и не публицистика, а фундаментальный труд профессионального историка, полная, от начала до конца, история советской карательной системы. В отличие от Александра Солженицына, который был лишен доступа к архивам, Энн Эпплбом работала с документами. Книга вышла в свет весной этого года и сразу же стала бестселлером. К настоящему моменту продано уже 30 тысяч экземпляров – цифра небывалая для такого жанра. Недавно «ГУЛАГ» номинирован на одну из двух крупнейших американских литературных премий – Национальную книжную.

Энн Эпплбом закончила Йельский университет, затем продолжила свое образование в Лондонской школе экономики и колледже Святого Антония в Оксфорде. Ее журналистская карьера началась в 1988 году в Варшаве, куда она приехала в качестве корреспондента британского еженедельника Economist. Энн Эпплбом была очевидцем краха коммунизма в Центральной и Восточной Европе. Ее книга о развале советской империи, «Между Востоком и Западом», получила в 1996 году престижную премию Адольфа Бентинка. В настоящее время Энн Эпплбом – колумнист и член редколлегии газеты Washington Post.

– У вас, кажется, нет никаких личных причин писать историю ГУЛАГа?

– Абсолютно никаких. Это надо сказать с самого начала. У меня нет не то что родственников, но даже знакомых, которые побывали бы в ГУЛАГе.

– Когда я впервые увидел вашу книгу в магазине, я подумал, что ее автор – смелый человек. Потому что он взялся за тему не модную ни в США, ни в России.

– Она не модная, но мне кажется, что она будет модной. «Холодная война» десять лет как закончилась, установлен совершенно новый мировой порядок, и сейчас на историю ГУЛАГа можно смотреть безо всякой идеологии, глазами профессионального историка. Попробовать понять ее как часть европейской истории.

– Ваш подход был чисто академическим?

– Не академическим, а нейтральным. Сегодня нет политических причин писать такую книгу. Но именно поэтому сейчас самое время написать ее.

В архивах есть все

 

О причинах, побудивших ее взяться за историю ГУЛАГа, Энн Эпплбом пишет в предисловии. По ее словам, впервые мысль о том, что такая книга нужна на Западе, пришла ей в голову несколько лет назад в Праге, на Карловом мосту, где среди множества всевозможных сувениров она увидела советские символы: военные фуражки, солдатские ремни и октябрятские значки с изображением юного Ленина. «Советскую атрибутику, – пишет она, – покупали по большей части американцы и западноевропейцы. Никто из них ни за что не нацепил бы на свою одежду свастику. Но серп и молот никаких негативных ассоциаций не вызывали. Это было мелкое наблюдение, но иногда как раз мелкие детали наилучшим образом говорят о культурном настрое. В данном случае вывод был совершенно ясен: в то время как символы, связанные с одним массовым убийцей, внушают нам ужас, символы другого приводят в веселое расположение духа»

Отчасти, полагает Энн Эпплбом, такое отношение к сталинизму сформировано западной популярной культурой. «Холодная война» породила Джеймса Бонда и Рэмбо – фильмы, в которых русские выглядят карикатурой. Ничего похожего на «Список Шиндлера» или «Выбор Софи» Голливуд на советском материале не создал. Стивен Спилберг снимает картины о японских и нацистских, но не о советских концлагерях. Аналогичное отношение существует и в интеллектуальной среде. «Немецкий философ Мартин Хайдеггер, – напоминает Эпплбом, – нанес тяжелый ущерб своей репутации вследствие поддержки нацизма, хотя эту поддержку он оказал до того, как Гитлер совершил свои главные преступления. Однако репутация французского философа Жан-Поля Сартра ничуть не пострадала из-за того, что он агрессивно защищал сталинизм в послевоенные годы, когда свидетельства сталинских зверств были доступны всякому, кто ими интересовался». Энн Эпплбом цитирует фразу, сказанную по этому поводу Сартром Альберу Камю: «Как и вы, я нахожу эти лагеря неприемлемыми, но для меня столь же неприемлема та польза, которую каждый день извлекает из этой темы буржуазная пресса».

«Сегодня, – продолжает Эпплбом, – американский исследователь считает по-прежнему возможным писать о том, что чистки 30-х годов были полезны, потому что они были «прологом перестройки». Британский редактор все еще может отвергнуть статью на том основании, что она «чересчур антисоветская». Однако гораздо более распространенное отношение к сталинскому террору – скука и безразличие». Энн пересказывает свой разговор с Кеном Ливингстоном, бывшим членом парламента, а ныне мэром Лондона, который объяснял ей, что нацизм – это абсолютное зло, а советская система – это «деформация».

Злостным нарушителем этих «правил хорошего тона» стал знаменитый английский романист Мартин Эмис, выпустивший в 2002 году документальную книгу-эссе о сталинизме «Коба Ужасный» – суровую инвективу западным либералам, симпатизирующим советским вождям, в том числе и собственному отцу, не менее знаменитому писателю Кингсли Эмису, вступившему в англискую компартию в 1941 году и остававшемуся в ее рядах вплоть до 1956-го – года XX съезда.

В своей работе Энн Эпплбом использовала три группы источников. Во-первых, это уже опубликованные документы. Во-вторых, воспоминания бывших заключенных: сотни таких мемуаров автор прочла, 35 интервью взяла сама – как у зэков, так и у охранников. Наконец, Эпплбом получила возможность работать с документами российских архивов, прежде всего архива Главного управления лагерей, Управления конвойных войск, а также «особой папки» Сталина.

– Каким образом вы получили доступ к архивам?

– Сегодня в России каждый архив похож на отдельное государство. Правила устанавливаются самими архивистами. Бoльшую часть работы я проделала в Государственном архиве РФ. Он имеет многочисленные связи с Западом, и процедура оформления допуска в этот архив не составляет сложности. Я была на Лубянке и пыталась попасть в архив ФСБ, но мне в ответ лишь весело рассмеялись. В провинции ситуация точно такая же. Я работала в Петрозаводске в некоторых архивах и не сталкивалась с трудностями, но в архив управления ФСБ попасть не смогла. У меня создалось также впечатление, что те архивы, куда можно сравнительно легко попасть, используются недостаточно. Скажем, архив Главного управления лагерей совершенно захватывающий. Он содержит множество самых обыкновенных документов, рутинную служебную переписку, но эти бумаги говорят очень многое о жизни лагерей и о менталитете людей, которые эту жизнь организовывали. Я не извлекла из этих документов всего, что можно было из них извлечь.

Экономика ГУЛАГа

 

История ГУЛАГа – это составная часть истории России, пишет Эпплбом. Российские правители использовали подневольный труд задолго до большевистского переворота. Петр Первый модернизировал Россию ценой каторжного труда и гибели сотен тысяч крепостных рабов и осужденных преступников, как политических, так и уголовных, переселяя их вместе с женами и детьми в Сибирь для разработки минеральных ресурсов. Как отмечает Энн Эпплбом, Сталин особенно внимательно читал в книгах о Петре те места, которые повествовали об организации подневольного труда, – об этом свидетельствуют его собственноручные пометки на полях. В XIX веке каторга оставалась сравнительно редкой формой наказания. В 1916 году в России насчитывалось всего 28 600 каторжников. Что касается большевиков, то они, оказываясь в тюрьме, принадлежали к привилегированной категории политических заключенных. Глядя на фотографию Троцкого в Петропавловской крепости, пишет Эпплбом, лишь по глазку, вмонтированному в дверь, можно догадаться, что снимок сделан в тюрьме: узник одет в щегольской костюм с ослепительно белым воротничком и галстуком. Ни о каком принудительном труде политзаключенных, разумеется, и речи не было

– Согласно общепринятому мнению, ГУЛАГ сыграл критически важную роль в подъеме советской экономики. В какой мере он был инструментом политических репрессий и в какой – решения экономических задач? Собственно говоря, если ГУЛАГ– чисто экономическая структура, то туда следовало направлять как раз в первую очередь лояльных режиму людей, чтобы трудились не за страх, а за совесть…

– Не думаю, что лагеря были успешной экономической системой. Они, наоборот, в значительной мере стали причиной деформаций в экономике. На самом деле это вопрос о курице и яйце. Арестовывали ли людей, чтобы пополнить рабочей силой лагеря, или лагеря были созданы для того, чтобы найти применение арестованным? Мое мнение – баланс этих двух мотивов не был постоянным. Были периоды, когда рабский труд был нужнее и важнее, чем необходимость наказания, а бывало и наоборот. Мне представляется, что в начале 30-х годов Сталин был в высшей степени заинтересован в использовании труда заключенных в подъеме экономики – «Великом переломе» (год «Великого перелома» – ликвидации НЭПа и начала сплошной коллективизации – 1929-й. – В. А.). Позднее, в конце 30-х, лагеря стали в гораздо большей степени инструментом наказания. И, кстати, условия в лагерях менялись в зависимости от того, как менялось их назначение. Когда в 1939 году лагеря поступили в ведение Лаврентия Берии, который был назначен наркомом внутренних дел, он озаботился возвращением лагерной системе экономической эффективности. И заключенных стали кормить чуть получше – не из милосердия, а чтобы работали усерднее. В течение 40-х годов были приняты и другие меры, чтобы заставить узников трудиться с большей отдачей.

– Я говорю о том, что сам характер репрессий зачастую определялся производственной необходимостью: тебя арестовали не потому, что ты японский шпион, а ты японский шпион, потому что твой бесплатный труд нужен родине.

 

– Очень часто трудно понять причины ареста. Но совершенно очевидно, что были люди, арестованные по профессиональному признаку – только потому, что в лагерях возникла необходимость в работниках определенной специальности.

Первопроходцы

 

Но история ГУЛАГа – это и часть европейской и мировой истории. Первое подобие концентрационных лагерей появилось, как указывает Энн Эпплбом, отнюдь не в Германии или России, а на Кубе в 1895 году в годы колониального испанского правления. Во время Бурской войны концлагеря были устроены англичанами в Южной Африке (в русский язык термин «концентрационный лагерь» попал именно из английского). Однако и испанцы, и британцы сгоняли в лагеря местное население, чтобы воспрепятствовать его участию в боевых действиях и лишить повстанцев материальной поддержки. Немецкие же колонисты в Юго-Западной Африке, устроившие концлагеря по примеру англичан в 1904 году, впервые заставили заключенных работать. Именно в этих лагерях были впервые проведены медицинские эксперименты на заключенных, причем проводили их учителя нацистского доктора Йозефа Менгеле – Теодор Моллисон и Ойген Фишер. А первым имперским комиссаром немецкой Юго-Западной Африки был Генрих Геринг – отец Германна, будущего рейхсмаршала авиации «третьего рейха» и создателя первого нацистского концлагеря в 1933 году.

Оба режима, сталинизм и нацизм, учились друг у друга технологии репрессий, полагает Энн Эпплбом. Между теми и другими лагерями много различий, но есть и фундаментальное сходство – оно состоит прежде всего в наличии системы подавления личности, унижения, дегуманизации. Это делалось даже не вследствие злобности тюремщиков, а в силу все той же производственной необходимости. Эпплбом цитирует интервью коменданта лагеря Треблинка Франца Штангля – на вопрос, для чего нужно было перед уничтожением еще и унижать узников, он отвечает: «Для того чтобы те, кто делает это, могли исполнять свою работу».

– Иными словами, цель состояла в том, чтобы охранники перестали видеть в заключенном подобное себе человеческое существо?

– Именно так. На заключенных смотрели как на рабочий инструмент или домашний скот. Они были просто частью производственного процесса. И относились к ним не как к человеческим существам, а как к неодушевленному орудию производства. Кормили их ровно настолько, чтобы они продолжали работать, а тех, кто был не в состоянии работать, прекращали кормить. Охранникам было необходимо не видеть в узниках людей, чтобы не питать к ним жалости. Но я все-таки не думаю, что в случае ГУЛАГа это была осознанная, разработанная кем-то в Москве политика, – это отношение сложилось инстинктивно. Так было легче охранникам

Наследие Сталина

 

Наследие ГУЛАГа не изжито – вот главное, ради чего написана книга. Собираясь на презентацию немецкого издания, Энн Эпплбом узнала, что организаторы в последний момент были вынуждены перенести мероприятие: администрация принадлежащего правительству России Дома российской культуры и науки в Берлине неожиданно отказалась предоставить уже арендованный зал – совсем как Киноцентр в Москве, испугавшийся фильмов о Чечне.

– Почему граждане России вдруг перестали интересоваться прошлым своей страны?

– Граждане России живут сегодня трудной жизнью, и большинство не желает «ворошить прошлое»: дескать, Сталин жил давно, и в основном все закончилось, когда он умер. Постсоветская Россия не похожа на постнацистскую Германию, где память о худших зверствах режима по-прежнему жива в сознании народа. Память о лагерях соседствует в России с памятью о других лишениях – война, голод, коллективизация. «Почему узники лагерей претендуют на особое отношение к себе?» – часто спрашивали меня в России. Ситуация еще больше запутывается в сознании некоторых людей, которые связывают дискуссии о прошлом, имевшие место в 80-х годах, с полным развалом экономики в 90-х. «С какой целью говорить об этом? – спрашивали меня. – Эти разговоры ведут нас в никуда». Это также вопрос гордости. Для многих в России распад Советского Союза стал личным крахом. Сейчас они чувствуют, что старая система была нехороша, но, по крайней мере, страна была сильна. Ну а, кроме того, 12 из 15 прежних советских республик управляются бывшими коммунистами, и это справедливо и для многих бывших стран-сателлитов. Бывшие коммунисты не заинтересованы в обсуждении прошлого, это подрывает их власть, искажает их имидж реформаторов, даже если у них нет личных причин стыдиться этого прошлого.

– Не кажется ли вам, что отказ от осмысления прошлого имеет непосредственное отношение к нынешней политической ситуации в России?

– Стоит ли доказывать, что нежелание усвоить уроки прошлого объясняет безразличие к усилению цензуры и секретной полиции? Оно объясняет также фактическое отсутствие судебной, полицейской и тюремной реформ. В 1998 году я побывала в архангельской тюрьме и испытала чувство, будто я оказалась в прошлом, в одном из лагерей ГУЛАГа, описанном в мемуарах, которые я так много читала. В камере для подростков находилась 15-летняя девочка, которая обвинялась к краже суммы, равной 10 долларам. Она содержалась под стражей в течение недели без каких бы то ни было судебных слушаний. Начальник тюрьмы в разговоре со мной свел все проблемы к финансированию: условия плохие, потому что здание старое, охранники грубые, потому что зарплата маленькая, в камерах нет света, потому что электричество дорогое, рассмотрение дел в судах задерживается из-за нехватки судей. Он меня не убедил. Деньги, конечно, проблема, но это не вся проблема. Российские тюрьмы выглядят как ожившие страницы мемуаров о ГУЛАГе потому, что сталинское наследие не изжито. Я уверена в наличии прямой связи между неудачами российской демократии и нежеланием понять и примириться со своим прошлым.

– А придет ли это желание вообще когда-нибудь?

– Думаю, отношение изменится вместе со сменой поколений. Мой опыт говорит о том, что молодые граждане России больше интересуются этой темой и в большей степени открыты для ее восприятия. Молодые русские гораздо лучше представляют себе место России в мире – благодаря интернету они знают о мире больше, и их знание сложнее. Вспомните послевоенную Германию. В течение двух десятилетий немцы изо всех сил старались забыть о войне. Почти не было публичной дискуссии на эту тему. И только когда подросло послевоенное поколение немцев и стало спрашивать родителей, что произошло, в Германии случилось что-то вроде революции, люди начали открыто говорить о прошлом. Нечто подобное возможно и в России.

– Недавно Владимир Путин в интервью New York Times сказал, что в его карьере офицера КГБ «не было ничего такого, за что мне могло бы быть стыдно». А корреспондент, бравший интервью, сделал ремарку, что на вопрос на эту тему президент отвечал с плохо скрытым раздражением…

– Никто не говорит, что он был преступником, но мне кажется, что он был членом преступной организации и поэтому боится, что если признает это, он не будет выглядеть таким уж современным реформатором.

– Обычно в таких случаях он напоминает, что отец нынешнего президента США был директором ЦРУ…

– Между КГБ и ЦРУ нет никакого морального тождества. ЦРУ не арестовывало американских диссидентов. А Путин служил в Ленинградском УКГБ, которое отличалось особенным рвением в травле инакомыслящих.

– Энн, а вы помните, что ответил президент Путин главному редактору «Газеты Выборчей» Адаму Михнику, который спросил его, как он относится к Сталину?

– Нет, не помню.

– Президент сказал – вроде бы полушутя, – что это провокационный вопрос. Вы написали провокационную книгу?

– (Смеется.) Я написала честную книгу.

Вашингтон


Авторы:  Владимир АБАРИНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку