Элина Быстрицкая: «У меня нет страха перед жизнью»

Автор: Владимир АБАРИНОВ
01.06.2001

 
Беседовала Татьяна СЕКРИДОВА,
обозреватель «Совершенно секретно»

Прежде чем встретиться с народной артисткой СССР Элиной Быстрицкой, я решила побывать на всех ее спектаклях. Но, как выяснилось, в Малом театре, в котором актриса служит уже более сорока лет, она занята лишь в одном (!!!) – «Горе от ума». Да еще в дуэте с Владимиром Андреевым в Театральном центре имени Ермоловой она играет в спектакле «Перекресток».

Согласитесь, для актрисы такого уровня не густо. А заглянув в ее творческое досье, глазам своим не поверила. Казалось, что имя Элины Быстрицкой должно быть связано с абсолютным творческим благополучием. На деле же – список ролей совсем невелик, хотя и очень ярок. В кино это и Елизавета Максимовна, участковый врач из «Неоконченной повести», и Аксинья из «Тихого Дона», и Лелька из «Добровольцев»... В театре – баронесса Штраль в спектакле «Маскарад», Панова – «Любовь Яровая», Кручинина – «Без вины виноватые», Москалева – «Дядюшкин сон»... Но между ролями этими – десятилетия простоя. Другая бы на ее месте озлобилась, впала в депрессию, да и растеряла бы красоту, которой щедро одарила ее природа. Она же по-прежнему энергична, а к изысканной красоте добавились мудрость и глубина.

Я попыталась было начать наш разговор с вопроса: почему красивым женщинам-актрисам так не везет в творческой Судьбе? Но тут же услышала в ответ: «Ко мне это не относится!»


– Я абсолютно удовлетворена своей личной и творческой судьбой. Если я что-то когда-то недополучила в одном, компенсировала это в другом. И никогда не находилась в состоянии забытья или отсутствия, не впадала в депрессии и не начинала себя жалеть. Я – оптимист. Может быть, потому что я – Овен, всегда жила и живу полной жизнью.

– Говорят, что Овны сначала действуют, а потом думают...

– Со мной как раз частенько такое бывает. Но мне и Господь помогает, и то, чему мама учила меня с детства, – не причинять никому зла. Даже когда в детстве я дралась с мальчишками, среди которых росла, то лишь защищалась или давала сдачи. И дралась так, что одолеть меня никто не мог. Но никогда ни на кого не нападала первой.

– Нынешний июнь принес нам скорбный юбилей – 60 лет назад началась Великая Отечественная... А вы с войной знакомы не понаслышке...

– Помню, как через несколько дней после начала войны на улицах появились плакаты: «Что ты сделал для фронта?», «Родина-мать зовет!». И я решила отправиться в госпиталь помогать фронту. Мой отец был военным врачом. И еще до войны частенько приводил меня в лабораторию, которой руководил, обучал – готовил меня к медицине. В детстве я лечила всех своих кукол. Так вот, часовые в госпиталь меня не пропустили. Я нашла в заборе дырку и явилась к комиссару: хочу помогать фронту. Он предложил мне взять шефство над ранеными, писать письма родным и близким вместе с теми, кто не мог сделать этого самостоятельно, читать им газеты, разносить книжки... Вскоре при госпитале открылись двухмесячные курсы медсестер, и я их прослушала. Мне было около четырнадцати, когда я начала работать в лаборатории фронтового передвижного сортировочного эвакогоспиталя, а числилась там санитаркой.

Я видела самоотверженность госпитальных врачей. Ведь раненые солдаты в основном молоденькие мальчики, вчерашние школьники... Какую нежность проявляли к ним и врачи, и сестры, и нянечки... Помню, как пять суток не отходил от операционного стола майор Бурбелло. Он терял сознание, его отпаивали, переодевали, и он снова оперировал... Однажды привезли молодого парня, без сознания, его звали Вася Харченко. У него было белое, бескровное лицо и необыкновенно длинные, загнутые кверху черные ресницы... Его срочно нужно было оперировать, и требовалась донорская кровь первой группы, как раз как у меня. В операционной сделали прямое переливание. Операция прошла успешно, я постоянно навещала своего кровного брата. Но уже выздоравливая, он почему-то стал меня стесняться... Может, потому, что ребята в палате стали над ним подшучивать, когда я заходила. Много лет спустя, когда Малый театр был на гастролях в Одессе, его мама позвала меня в гости! Я была поражена необыкновенной чистотой их дома – все буквально сверкало белизной. Она принимала меня, как родную.

В фильме «Добровольцы»

– Подшучивали-то солдаты, наверное, не случайно: вы же становились красивой девушкой...

– Однажды я действительно услышала, как один раненый сказал другому: «Посмотри, какая хорошенькая девушка». Я оглянулась. Никого вокруг не было, и я поняла, что речь шла обо мне. Потом долго рассматривала себя в зеркале и никак не могла понять, что они во мне нашли. Решила, что это была насмешка.

А выздоравливающие раненые действительно ухаживали за медсестрами, и встречались, и песни пели... Был у нас один раненый, у него долго не заживала нога. Так он с палочкой постоянно ходил к пианино, чтобы поиграть. А сестрички, если было затишье, усаживались вокруг него, и слушали, и пели... И я помню, как возникали романы и как уезжали в тыл рожать!..

Недавно я была в Санкт-Петербурге, и ко мне зашел Константин Машинин – один из молодых лейтенантов, которого вылечили в нашем госпитале. Сегодня уже известный ученый. И он вспоминал, как мама, остававшаяся в ночь на дежурстве, просила его, уже выздоравливающего, проводить меня до дома поспать, когда выдавалась пара часов для отдыха... Тех, кому мама доверяла это, было несколько. Но иногда мне приходилось добираться и в одиночку. А город только освободили, и всякое по вечерам творилось. И я совершала этот маршрут, крепко сжимая в руках остро заточенную металлическую расческу – мое единственное средство самообороны.

Был случай, после которого я дней десять вообще не могла работать. Переходила из одного госпитального корпуса в другой и наступила на холмик, а оттуда... крик. Я рванула к людям: там человек, живой, засыпан землей!!! И сколько мне ни объясняли, что это слегка присыпанный землей вздувшийся труп, я продолжала твердить, что там – живой человек, что его надо выкопать и спасти...

Слишком много ужасов повидала я в те годы. Все-таки детская психика не готова к этому. Поэтому и чувствительность, и нервная возбудимость не такие, как хотелось бы. Я очень сильно «амортизирована» из-за войны. Несколько раз оказывалась в конфликтных ситуациях и в творчестве. Обычно я работала с режиссерами без конфликтов, но бывали случаи, когда уходила с роли, уже начав ее репетировать, понимая, что иначе конфликта не избежать. Пошли слухи о моей строптивости, отказы от ролей стали объяснять «тяжелым характером». Однажды решила пересилить себя, попыталась продолжить репетировать, хотя мне было очень тяжело. В результате на три недели попала в больницу...

– С окончанием войны закончилась и ваша медицинская практика?

– Вовсе нет. В янва- ре 1945-го с фронта вернулся папа. И настоял на том, чтобы я поступила в медицинский техникум. Но уже во время учебы все больше стала понимать, что не могу выдерживать людские страдания, боль и кровь... Я приняла пятнадцать родов и вместе с опытной акушеркой четыре раза принимала роды с патологией (к счастью, все младенцы остались живы), но когда на практике по хирургии жизнь пациента висела буквально на волоске и зависела исключительно от Судьбы, я сказала себе: «Хватит! Я больше не могу»...

– И куда же вы направились?

С Петром Глебовым в «Тихом Доне»

– Я занималась в художественной самодеятельности. После премьеры водевиля, где моя героиня реагировала на все события единственным звуком «пи-и...», сразу несколько человек сказали, что у меня талант и мне надо идти в актрисы. Я же (мне шел тогда девятнадцатый год) отправилась развивать пластику в балетный класс при нежинской музыкальной школе. К актерской профессии надо серьезно готовиться, решила я. И за полтора года форсированным методом, занимаясь по 4 – 6 часов в день, прошла пять классов обучения. Однако родители реагировали на мое желание стать актрисой категорическим «ни за что!». И я поступила в педагогический, где в свободное время стала вести танцевальный кружок. На городском смотре мы выиграли первое место, а меня наградили путевкой в дом отдыха работников искусств. Там на одном из вечеров я что-то читала, что-то танцевала. И профессиональная актриса Наталья Александровна Гебдовская (сейчас ей девяносто пять лет!) сказала, что мне надо учиться в театральном. Я забрала документы из педагогического и отправилась в Киев. Родители были категорически против этой профессии, пришлось самой позаботиться о своем материальном обеспечении на учебный год: я начала подрабатывать в массовке на киностудии, в оперном театре в мимансах, ассистенткой в цирковом аттракционе Кио. Пока не начались занятия в институте.

– Вы всегда самостоятельно принимали решения?

– Вы знаете, я ведь росла с двоюродным братом и играла с его друзьями-мальчишками. С ними же научилась играть в шахматы, стрелять из мелкокалиберки. Тогда же родители купили маленький бильярд, чтобы мы с братом не шастали по улицам... В войну эта игрушка потерялась. А потом появилась в моей жизни снова, когда, уже будучи актрисой, отдыхала в санатории. Сначала с мужем, а потом и со всеми желающими устраивали за бильярдом настоящие баталии. Но на деньги никогда не играла. Меня не деньги интересуют, а победа...

– Говорят, что имя определяет судьбу. Кому вы обязаны таким редким именем?

– Мама говорила, что она вычитала его в книжке Кнута Гамсуна. Думаю, что у этого имени греческие корни. Что же касается магии... Когда имя дается людьми, вряд ли есть основания говорить о какой-то магии.

Ни родители, ни жизнь меня особенно не баловали. Мне было девять лет, когда бабушка мне сказала: «Дытынко, вымый полы...» В детстве и юности я прошла невероятную школу выживания и не боюсь никакой работы – я все научилась делать. И самое главное – у меня нет страха перед жизнью. И это, на мой взгляд, очень важное качество нужно воспитывать в детях. И больше внимания уделять воспитанию женщин, чтобы они не соревновались с мужчинами, «кто потяжелее поднимет, подальше понесет». Понятия «равноправие» и «равенство» – не одно и то же.

– Вы говорите, как человек религиозный...

– Религия и особенно ее обрядовая часть созданы человеческим разумом. А вера в то, что есть Высший Разум, что есть определенные жизненные закономерности, мне кажется, – это не от религии, а от внутренней убежденности самого человека. А приобретает он эту убежденность на основе своей практической жизни. Я не отрицаю религию, но я понимаю, что это так же, как театр, – красиво, увлекательно, интересно, – поэтому люди и посвящают ей свою жизнь.

– У вас, должно быть, очень интересные корни...

В спектакле Малого театра «Дядюшкин сон»

– К сожалению, я почти не знаю своей родословной, потому что в те времена очень многое скрывали. Я знаю, что мамин отец был юристом, что однажды куда-то уехал и умер... Папа родом из Польши. Тетушка рассказывала, что там у них был свой дом и какая-то обувная деятельность. У бабушки по отцовской линии я видела фотографию родственников из Соединенных Штатов... Однажды, еще до войны, я видела, что у маминой бабушки в шкафу был спрятан портрет деда. Но все эти архивные фотографии, когда начались неприятности, были ликвидированы. Наш семейный фотоархив в Киеве погиб – в дом попала бомба. Сохранились лишь две мои детские фотографии, которые когда-то подарили нашим родственникам мои родители и они дали мне их переснять.

Мы ведь уехали из Киева на дачу в Нежин, где служил отец, в самом начале лета, налегке. А уже в августе с госпиталем отступали в открытых грузовиках. И ночевали, помню, в хлеву вместе с кроликами... Помню, как в Сумах мы спали с сестричкой на маленьком, жестком, ничем не покрытом сундучке... Двигались очень медленно, и хлеба горели по обе стороны дороги... Поджигали поля, чтобы немцам ничего не досталось.

Всю войну я вспоминала Крещатик, по которому ходили трамваи. Зима, сугробы вокруг. Папа с мамой держат меня за руки, а я иду, задрав лицо к небу, и вижу, что оно необыкновенного густо-синего цвета и на нем яркие-преяркие большие звезды... И так хотелось поскорее вернуться в Киев. На самом же деле это было лишь моим впечатлением, и больше никогда в жизни я не видела ни такого неба, ни таких звезд.

– После окончания театрального института вы работали в Литве. Каким ветром вас туда занесло?

– Папу перевели по службе, и вся семья оказалась в Вильнюсе.

– А приглашение «Ленфильма» сниматься в «Неоконченной повести» вы тоже в Вильнюсе получили?

– Нет, в Ленинграде – наш театр приехал на гастроли, и я получила приглашение принять участие в пробах сразу к двум картинам: «Двенадцатая ночь» и «Неоконченная повесть». Я выбрала вторую, потому что знала о профессии врача не понаслышке. И моя работа в этой картине – поклон всем необыкновенным людям, посвятившим себя медицине.

– В 1955 году в составе советской делегации вы впервые оказались за рубежом, во Франции.

– Да, это случилось после того, как в Москву приезжали семнадцать французских киноактеров. И семнадцать же советских артистов отправились во Францию с ответным визитом. Я попала в их число как дебютантка с картиной «Неоконченная повесть».

Мне очень запомнилось трогательное отношение к нам. Как на одной из самых первых встреч, на приеме французской театральной общественности, ко мне подошла Симона Синьоре и спросила по-немецки: «Почему ты грустишь?» Я же чувствовала себя неловко, во-первых, из-за того, что мы отправились на этот дневной прием чуть ли не с самолета, а во-вторых, еще не совсем пришла в себя после перенесенной накануне поездки инфекционной желтухи, должна была тщательно следить за диетой и большую часть времени была попросту голодна... Я замялась, не зная, что ей ответить. И она тут же громко позвала Монтана: «Ив, иди скорей сюда, здесь женщина грустит!..»

– Наши кинозвезды Татьяна Самойлова, Клара Лучко, Алла Ларионова рассказывали мне, как их снаряжали в разные выезды за рубеж чуть ли не на уровне ЦК партии...

– Их снаряжали в Москве, а я готовилась в поездку в Литве. И меня собирала во Францию чуть ли не вся Литва: мне шили вечерние костюмы, шубку, замшевые перчатки... В один из дней Симона Синьоре и Ив Монтан пригласили нас на ланч. Я чувствовала себя очень нарядно одетой (и по тем временам это было действительно так): на левой руке у меня была замшевая перчатка, правую я не надевала, такая же замшевая сумочка – в Литве мне все это сделали очень стильным и изящным. Но когда я сняла левую перчатку – увидела, что рука у меня вся черная – замша оказалась крашеной...

– А сравнение с советской действительностью разве не было потрясением?

– О, это вообще отдельный разговор. Мне очень запомнился прием в загородной резиденции – замке у Дани Робен. Вокруг замка роскошный парк. В большом зале, куда нас пригласили, в двух углах огромные камины, в них на вертелах жарились куропатки. А хозяйка мимоходом бросила: это муж настрелял в парке к нашему завтраку. Нас провели с небольшой экскурсией по замку. Я была буквально сражена интерьерами и размерами. Потом нам показали комнату, где актриса гримируется, небольшую, с очень хорошим светом и зеркалами... Нас повели в охотничий павильон, где угощали... Это все было потрясением.

А на обратной дороге мы побывали в Восточном Берлине, потом в Западном. И потрясение было таким, что, не задумываясь о последствиях, я спросила у советского посла, товарища Пушкина: «Почему Западный Берлин как Париж, а Восточный как вся наша черная, обугленная земля?..» Мне тогда объяснили, что Западный Берлин – это витрина империализма. До 1956 года я в это верила.

– А Голливудом, интересными творческими контрактами вас не соблазняли?

– Меня приглашали сниматься в Западный Берлин. Но я не поехала, понимая, что делать этого нельзя.

– А принять в подарок платье от госпожи Эйзенхауэр отказались тоже потому что «нельзя»?

– Нет, я посчитала, что в тот момент, когда я буду переодеваться, чтобы примерить это платье, меня могут сфотографировать... А потом пойди докажи, что я не позировала обнаженной! Это во-первых. Кроме того, я считала, что нехорошо получать одежду в подарок. Гордая...

– А фотографию от Маргарет Тэтчер в подарок приняли?

– Я восхищаюсь этой леди, ее умом, внешностью, горячностью – всем. Несколько лет назад, когда была в Англии, я попала к ней в гости. И впервые в жизни попросила у женщины фотографию на память. И она мне ее прислала...

– Элина Авраамовна, а в Москве-то вы как оказались?

– Благодаря Фаине Георгиевне Раневской. Я познакомилась с ней в московском Доме кино. Показывая на меня, она сказала Иосифу Туманову: «Вот вам и актриса для «Белого лотоса»...» А потом обратилась ко мне: «Деточка, вы где работаете?» Я тогда еще служила в вильнюсском театре. И по просьбе Фаины Георгиевны меня приняли в Театр имени Пушкина.

– В Малый вас тоже кто-то сосватал?

– Нет, в Малый я напросилась сама. Я мечтала об этом театре, еще учась в институте. А после «Тихого Дона» набралась смелости и позвонила Михаилу Ивановичу Цареву. Меня взяли на договор до премьеры «Веер леди Уиндермиер». Мне было интересно после казачки сыграть английскую аристократку.

– Почему вашими лучшими ролями стали именно те, на которые вы себя предлагали сами, – Аксинья или Лелька из «Добровольцев»?

– Я чувствовала, что это мое, что я этого хочу. По мнению моего педагога, Аксинья – роль не для меня. Дескать, мои роли – это романтические героини Шиллера... А я мечтала об Элизе Дулитл и Анне Карениной, Раневской... Если бы мне разрешали и давали делать то, что мне хотелось, уверена, запоминающихся ролей было бы куда больше. Но я же не могла без конца себя предлагать!.. В свое время я и в театре попросила одну роль, вторую, третью... Но порой так «давали», что и брать-то было невозможно. К сожалению, зависимость – часть моей профессии. Тем не менее в те времена были и свои плюсы – какие-то роли можно было сначала попросить, а потом по конкурсу их выиграть. А сегодня даже просить нельзя – нет никаких конкурсов. Страшно сказать – с 1982 года, когда вышли спектакли «Без вины виноватые» и «Фома Гордеев», были лишь вводы в готовые спектакли. Потом несколько лет играла в «Дядюшкином сне» в филиале Малого. И только в минувшем году попала в премьеру «Горе от ума». Да большую роль в «Перекрестке» подарил мне Владимир Андреев.

– А чем вы заполняли годы простоев?

– Я никогда не сидела сложа руки. И сама жизнь часто ставит в такие обстоятельства, что надо что-то делать...

– Ваша общественная деятельность в различных комитетах, фондах – она приносила вам какое-то удовлетворение?

– А как же! То, что мне предложили в свое время возглавить Федерацию художественной гимнастики СССР, было моим счастьем! Как раз в творчестве я оказалась в периоде простоя, ни в кино, ни в театре не было никакой работы. Я вернулась из Болгарии, где снималась у местного режиссера, и узнала, что меня выбрали президентом федерации. На первых порах я была в ужасе. Но потом Валентина Батаен сказала мне, что именно я определила будущую чемпионку... И напомнила мне случай в спортивном зале в Новогорске, куда я заехала, чтобы убедиться, помню ли что-нибудь из своей гимнастическо-хореографической юности. И, увидев на растяжках красивую гимнастку – это была Ирочка Дерюгина, – сказала Валентине Григорьевне, что, похоже, у нее чемпионка мира выросла... И после этого в Базеле Ирочка получила свою первую чемпионскую награду.

Более семнадцати лет я возглавляла Федерацию художественной гимнастики СССР. И считаю, что сделала для нее достаточно много.

Но эта работа была для меня еще и радостью общения с молодежью. Я ведь фактически занималась с гимнастками азами актерского мастерства.

Еще у меня было три выпуска студентов: два в ГИТИСе и один в Щепкинском училище. Однажды заметила (это было в 94-м), что ребята мои слишком озабоченные. Спросила, в чем дело, – говорят, что жить трудно: возможностей подрабатывать совсем не стало... Посоветовалась с юристами – те предложили создать благотворительный фонд. Поначалу мне очень помогли политики и бизнесмены. И с тех пор у меня есть свой Благотворительный фонд, стипендиаты и в театральном училище, и в музыкальной школе при консерватории, где учатся уникальные дети – будущая слава нашего искусства.


Авторы:  Владимир АБАРИНОВ

Комментарии


  •  tamila среда, 03 сентября 2020 в 10:08:49 #54805

    Только в восторженном стиле могу говорить (писать) о моей любимой с юности Элине Быстрицкой. Да и как можно иначе? Она  - совершенство. Так редко встречается сочетание  лучших качеств  в одной, еще не успевшей повзрослеть  девочке - самоотверженная любовь к Родине, жертвенное сопереживание страдающим людям, готовность помочь с риском для своего здоровья,даже для самой жизни (в 13 лет сама добилась зачисления на службу в прифронтовой госпиталь). Она не могла пройти равнодушно мимо плакатов "Родина- Мать зовёт!" и "Что ты сделал для фронта?"Такая редкая красота у девочки - подростка и уже  невероятная требовательность к себе  на пределе физических и душевных сил.  Такой оставалась она всегда. Когда Судьба по достоинству оценила этот подвиг человечности  и явила миру  талант, такой же невероятно совершенный, как и её красота. Очень жаль, что в будничной административной суете (что греха таить - и в  зависти) недосуг было могщественным вершителям  артистических судеб, недосуг было бережно отнестись к этому высокому, тонкому, а потому очень ранимому таланту. Равнодушно взирали, как  десятилетиями  длятся простои этой всемироно известной, великой актрисы. Находили причины (характер не тот, субординация не та и т.д. и т.п.) Но и то, что великой Актрисе позволили сыграть, сделало её бессмертной. Судьба давала шанс - щедро дарила ей годы жизни, и ждала.  И Элина была ей благодарна,  находила возможности применить свой талант человечности и творческие возможности в разностороннем служении Людям, никогда не впадала в депрессию и не сетовала на невнимание к себе. Светлая Вам память, незабвенная наша Аксинья, печаль наша светла, Вы навсегда останетесь гордостью  своей родной Страны, Великая, верная дочь Великого народа.



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку