НОВОСТИ
YouTube объяснил, почему заблокировал аккаунт Марии Шукшиной
sovsekretnoru

Елена Проклова: теперь буду исчезать специально!

Автор: Лариса КИСЛИНСКАЯ
01.10.1998

 
Беседовала Елена СВЕТЛОВА
Фото Игоря ГНЕВАШЕВА

«Звонят, откройте дверь», «Снежная королева», «Ключ без права передачи», «Единственная», «Будьте моим мужем», «Мимино» («Ларису Ивановну хочу» – помните?) – неполный список картин, в которых снималась прекрасная актриса Елена Проклова. На сцене МХАТа она переиграла чуть ли не весь репертуар. Зрители не забыли ее Валентину («Валентин и Валентина»), Наташу («Три сестры»), Варю («Вишневый сад»), Нину Заречную («Чайка»). И вдруг – тишина. Ни ролей, ни интервью, ни упоминаний в светской хронике.

Когда известная актриса, лицо которой знает вся страна, вдруг исчезает, появляются слухи. Елену Проклову успели отправить за границу, выдать замуж за миллионера, а также споить, похоронить, посадить на иглу...

– Меня долго не было видно? – удивляется Елена. – Всего пять лет. Это все из-за моего славного детеныша, который мне так тяжело дался. Полину я с трудом отвоевала у судьбы. Жизнь часто ставила меня в критические ситуации.

Неправда, что горе не зарастает. Это не так. Любая рана когда-нибудь заживает. Остается только шрам. На долю Лены Прокловой досталось немало. Когда произошло несчастье с ее мальчиками-двойняшками, она пронзительно почувствовала единство рождения и смерти. Очень близки оказались далекие полюсы человеческой жизни: ее начало и ее конец.

Причина была в достаточно распространенной патологии, связанной с особенностью крови. К сожалению, тогда это было неизвестно. Сегодня в таких случаях будущей маме просто назначают курс уколов.

– Сколько лет вашей старшей дочери?

– Арише 26 лет. Она не только моя дочка, но и подружка. Учится в Академии художеств. Будет живописцем или дизайнером.

– Ее отец – известный журналист Виталий Мелик-Карамов. Говорили, вы вышли за него чуть ли не десятиклассницей?

– Я училась в институте, на втором курсе, хотя мне было всего семнадцать. А когда сдавала дипломный спектакль, родилась Арина.

– Почему вы расстались?

– Он слишком хороший был и слишком меня любил. Добрый восточный человек, а я шебутная такая была. Думаю, сейчас он и сам с юмором вспоминает о том, как запрещал мне целоваться в спектакле «Валентин и Валентина». Мне очень нравилась моя работа, и когда стал вопрос ребром: профессия или семья, мы разошлись. Я не люблю ребристых вопросов.

– И вы сразу вышли замуж за известного врача Александра Дерябина, который занимается тем, что волнует каждую женщину, – омоложением организма.

– Нет, что вы, не сразу. Десять лет я наслаждалась свободой.

– А сколько вы были вместе?

С Александром Калягиным в фильме «Верой и правдой»

– Мы прожили четыре года. Но смерть двоих детей стала толчком к расставанию. Мы безумно любили друг друга, но жуткая боль разрушила все. Единственное, что постоянно стояло у нас в глазах, – это горе. Перешагнуть через это я так и не смогла. Но у нас прекрасные отношения, мы до сих пор друзья. Саша считает меня лицом своей фирмы и периодически делает мне презенты. Он говорит: «Ты – моя гордость и должна быть всегда красивой и молодой».

– Говорят, несчастья сближают людей. Пережив общее горе, муж и жена не мыслят жизни друг без друга.

– С моим нынешним мужем, Андреем, так и вышло. Мы тоже потеряли ребенка. Но то ли потому, что это горе случилось в моей жизни второй раз, то ли потому, что муж по-другому отнесся к беде, нас это очень сплотило. Вместе мы уже четырнадцать лет, а нашей Полине всего четыре года. Мы ее долго ждали.

– Страшно было? После того, что случилось, не решались?

– И решались, и старались, но ничего не получалось. Я такой любитель над собой поиздеваться, голодаю периодически – то раз в неделю, то три дня в месяц, могу и две недели не есть. Когда пустой желудок, в голову приходят светлые мысли. И в одну из голодовок меня озарило. Я ведь все время думала, почему при таком огромном желании и полном здоровье мне не удается родить ребенка. И отчетливо поняла, что так происходит потому, что я не уделяю этому внимания, занимаясь совсем другим: работой в театре, съемками в кино. А самое главное дело жизни – рождение ребенка – остается как бы за кадром, делается попутно. Как только я это поняла, вопрос выбора передо мной уже не стоял. Я ушла из театра, уехала из столицы в подмосковную деревню, никому, кроме близких друзей, не оставив своих координат. И все получилось.

Беременность Лена вспоминает, как прекрасное время. Очень ждала ребенка и верила: все будет хорошо. В Институте охраны материнства и детства к ней необыкновенно относились и нянечки, и врачи. А то, что все эти месяцы провела на больничной койке, в палате на шесть-семь человек, и трижды в день, забившись в уголок, под одеялом колола сама себе уколы в живот (у медсестры получалось больней), более семисот, из памяти почти смылось. Потому что наградой было рождение Полины.

– Это, конечно, прекрасно. А как же профессия? Не жалеете, что ушли из театра?

– А кто вам сказал, что я ушла? Я думаю, моя карьера еще не кончена. Она в процессе. Пастернак говорил, что надо оставлять пробелы в судьбе, а не среди бумаг, – мне кажется, это очень справедливо для любого художника, потому что фонтанировать бесконечно – нереально. Это неправда. Для меня, во всяком случае.

– А как с кино?

– В кино я тоже потихоньку начинаю возвращаться. Правда, теперь много режиссуры, которой я не понимаю, «мои» режиссеры не работают, а те, кто работает, почему-то не приглашают. От каких-то предложений приходится отказываться.

– Но я слышала, что вы сейчас снимаетесь.

– Да, выходят чеховские рассказы к столетию моего любимого МХАТа, двадцатисерийный фильм «Перемена мест» режиссера Муратова с Караченцовым в главной роли.

– Хотели бы вернуться к Олегу Ефремову?

– Лично к Олегу Николаевичу я вернулась бы всегда. Но есть ли в этом необходимость для МХАТа? Я вернулась бы, если бы это было возможно в несколько ином, более современном стиле взаимоотношений. Потому что я уже не могу, как раньше, везти на себе весь репертуар, который не считаю нужным играть. Мне не столько лет, чтобы просто работать актрисой.

Елена Проклова с дочерьми Ариной и Полиной и внучкой Алисой (в центре)

– Я помню спектакль «Так победим!», который тогда, в восьмидесятые, воспринимался очень революционно. Вы играли Володичеву, секретаря Ленина. Про спектакль рассказывают прямо-таки детективные истории. Как это было?

– Мы ощущали себя на грани того, что нас посадят или наградят. Репетировали втихаря, ночами, прокрадываясь в театр с черного входа. Это было любопытно. Обычно на репетициях коллеги, студенты, на прогонах – родственники, друзья, а тут никого не пускали – глухой, мертвый зал, в котором сидели только представители определенной структуры. Даже какое-то ощущение революционности было. До самой премьеры никто не знал, то ли это конец театру, Ефремову, Калягину, всем нам, и в первую очередь автору пьесы Шатрову, то ли успех. Хотя сейчас подумаешь: и что там такого страшного было? Наоборот, в финале весь зал вставал, у всех пробегал одновременно большой патриотический мурашек, вызванный, в принципе, игрой актеров.

– Выбор Александра Калягина на роль Ленина был большим сюрпризом.

– Зная Сашу Калягина много лет, я думаю, что не неожиданность. Саша – мощный человек, диктатор и лидер.

– Рассказывали, роль Ленина помогла Калягину решить квартирный вопрос, когда он где-то обмолвился, что вынужден репетировать в крошечной кухне.

– Насчет его квартиры мне неизвестно, но слава Богу, если это так. За хорошие роли надо платить хоть чем-то. В те времена деньгами не платили.

– А правда, что Леонид Ильич Брежнев смотрел этот спектакль и своим посещением навел на актеров трепет?

– Это был спектакль в спектакле. Ну, представьте себе, моя сцена первая. Я выхожу – такая гимназистка, в синем платье, с длинной косой на груди – и, плача навзрыд, рассказываю, как Ленин себя плохо чувствует, как он болеет. И вдруг на весь театр – а тишина была гробовая – на фоне моих всхлипов раздается характерное брежневское: «Крашивая. Нравится мне!» Тут же шелест по залу, полный смеха. В это время по телевизору параллельно спектаклю транслировался крупный футбольный матч, и Брежнев, заядлый болельщик, все время удалялся в заднюю комнату, где стоял телевизор, и только периодически выходил в ложу. В тот момент об этом не знали ни актеры, ни зрители, и исчезновения Леонида Ильича из ложи некоторыми воспринимались трагически. Зал замирал. Значит, не нравится. Но наш дорогой возвращался и очень живо и громко комментировал ход спектакля. Когда актер, у которого была не очень хорошая дикция, услышал брежневскую реплику: «Громше! Не понимаю», он от волнения пошел пятнами. И режиссер тоже.

– У вас был такой успех. Зрители специально шли в театр на Проклову. Не страшно было уходить на взлете карьеры, славы?

– Я никогда не задумывалась над этим. Забудут меня или нет? Но, конечно, приятно, что меня помнят, вместе со мной радуются моему возвращению. Считаю, надо периодически уходить. И если о тебе не вспомнили, значит, ты ушла вовремя. Теперь я буду исчезать специально. Тем более что мне есть куда. Я очень счастливый в этом смысле человек, у меня любимая семья и столько увлечений. Мне не скучно будет.

– Часто ли в вашей актерской жизни бывали моменты несовпадения внутреннего состояния и роли? Например, душа плачет, а надо смеяться и танцевать. Или наоборот.

– Реже, когда это происходит. Какое может быть совпадение? Ведь у меня своя жизнь, у героини – своя. Состояние и роль почти никогда не совпадают. Однажды, когда я играла в «Амадее» взбалмошную и веселую супругу Моцарта, в антракте узнала, что случилось большое несчастье в моей семье. Никогда не думала, что горе может так страшно повлиять на меня. Моего мужа, Сашу Дерябина, вызвали в театр, чтобы он привел меня в чувство. Я не могла разговаривать, у меня был такой стресс, что я буквально находилась на грани. Не соображала, ни где я, ни что я. Дико хохотала, меня не могли успокоить. Со мной была настоящая истерика. И только Саша при помощи своих препаратов смог меня успокоить. На полчаса задержали антракт, но спектакль не отменили.

– Значит, часто приходится себя ломать, чтобы на время влезть в шкуру своего героя?

– Ломать? Нет, существует понятие профессионализма. Но актерская профессия, если к ней серьезно относиться, на мой взгляд, очень античеловечна. Играя, актер в какой-то мере разрушает себя, так как пользуется своими эмоциями, опытом, болью.

– Есть и другое утверждение, что сцена – наркотик, способный снять любую боль.

– Действительно, как это ни странно, на сцене все проходит, даже самая страшная болезнь – насморк. Закапываешь перед выходом на сцену капли, зная, что действия хватит всего на 15 минут, а спохватываешься, что ты болен, только когда снимаешь грим и опять течет из носа. Да что насморк! Я играла и с переломами. На сцене во время «Тартюфа» партнер меня неудачно посадил, и я сломала копчик. Доиграла спектакль, боль была очень сильная. А о том, что случилось, узнала только на следующий день, после рентгена. В другой раз сломала ногу на сцене. Куда деваться? Не уходить же со спектакля. Ну, немного хромала героиня. Во всем этом нет ничего героического. Это просто профессионально. У всех артистов есть такие истории.

– На съемках у вас тоже бывало что-то подобное?

– Конечно. Страшно простудилась, когда в Cальских степях снимался фильм «Ищи ветра». Была жара 40 градусов, мы жили на конезаводе и каждое утро неслись на лошадях к озеру с ключевой водой. Красиво, романтично, замечательно! Мне нравилось, а моим почкам – не очень. От холода атрофировалось все. Поднялась страшная температура – 42. Жуткие боли были ценой моего удовольствия. А надо было сниматься, скакать верхом, и не рысью – аллюром. Что делать? Несколько дней мне кололи морфий. Немного «понаркоманила». (Смеется.) Купаться, изображая лето зимой, трястись под дождем из поливальной машины – нормальные актерские будни. Все это было в моей жизни начиная со «Снежной королевы», когда я двенадцатилетней девочкой в легком костюмчике, с голыми ножками пятнадцать дней снималась на холодном Финском заливе, да еще ветродуй ставили – природных порывов ветра им, видите ли, не хватало. Так что после съемок меня растирали спиртом, и я плакала от боли.

– Лена, вы очень рано начали сниматься в кино. Пятиклассницей сыграли в прекрасной картине «Звонят, откройте дверь». «Взрослая» жизнь в какой-то мере лишила вас детства?

– Лишила. Актерскую профессию я не выбирала, она меня выбрала, отняв детство, бросив в тяжелую работу. Это риск, пойти на который можно только в случае, если знаешь результат. Мне повезло. Причем дело не в моем особом таланте или в какой-то пробивной силе – это просто стечение обстоятельств. Но ведь могло сложиться иначе.

– А как вы относитесь к тому, что многие родители мечтают видеть своих детей на сцене и готовы идти на любые трудности, лишь бы это произошло?

– Я с ужасом смотрю на талантливых детей, которых родители нацеливают на актерское будущее. Считаю, что должна быть другая профессия – крепкая подоснова, нечто прямо противоположное, чтобы человек, вдруг оказавшись в трясине своего любимого дела, когда нет почвы под ногами, не провалился. Иначе утонуть можно. Кто-то спивается, кто-то кончает с собой или превращается в желчного, омерзительного человека. Сколько несчастных женщин, у которых нет ни детей, ни семьи, ни профессии в конечном счете, потому что они сами никому не нужны.

– Съемки в детском возрасте вы вспоминаете без особого удовольствия?

– Нет, с удовольствием. Я такой человек, что получаю удовольствие от всего, что делаю. Даже когда грядки копаю. Но если бы в то время я могла рассуждать и взвешивать, выбрала бы другую профессию, а эту пустила бы в параллель.

– О вас ходит много легенд. Сегодня меня остановил инспектор ГАИ, который, узнав, что я еду на встречу с вами, во-первых, просил передать вам привет, а во-вторых, рассказал, что вы попадали в страшную аварию. Это правда?

– Я бы не сказала, что авария была очень серьезной. В жизни, на мой взгляд, только две вещи серьезны: рождение и смерть. Я ведь живая. У меня была проблема с носом. Рану зашили, и мой русопятый нос стал попрямее. Я себе такая очень нравлюсь.

– А теперь чисто женский вопрос: любите нравиться, кокетничать?

– Да, я кокетка. Люблю нравиться, как, впрочем, все женщины. Люблю наряжаться, приводить себя в порядок, хотя иногда могу и на любой раут поехать в спортивной одежде.

– Следите за собой?

– Периодически. Не буду лукавить, я бы с удовольствием посвящала этому гораздо больше времени. Но все это слишком дорого стоит, да и времени не хватает.

– Но какие-то свои секреты у вас, конечно, есть?

– Два раза в неделю хожу в сауну. Встаю очень рано, с восходом солнца, сплю по шесть часов – мне хватает.

С таким необыкновенным ощущением Елена Проклова живет с тех пор, как уехала из мегаполиса и поселилась в доме, выстроенном по собственному проекту. Пусть дом не отделан, как принято говорить, под ключ, но в нем есть удивительные вещи. Например, спальня, из одного окна которой виден восход солнца, а из другого – закат. Или нездешней красоты сад-огород, на который ходит любоваться вся округа. Впрочем, все это в жизни актрисы не случайно.

– С десяти лет я была лишена общения с природой, – рассказывает Лена. – В восемь утра, когда еще было темно, я приезжала в каменный мешок павильона – помещение без окон. Оттуда ехала в другой каменный мешок – театр и ночью возвращалась домой. Ни восходов, ни закатов. Ни деревьев, ни солнца. От машины к подъезду, от поезда к самолету. Из-за разъездов не могла держать дома животных, но у меня было огромное количество цветов, целая оранжерея. Не только подоконники и стены, но и потолки были увиты. Друзья приносили мне свои больные цветы. И у меня цвело то, что не цветет даже в Ботаническом саду.

– Если бы вы не стали актрисой?

– У меня тысячи нереализованных желаний. Я хотела быть балериной. Всю жизнь мечтала научиться играть на фортепиано, мне снилось, что я веду концерты. Просыпалась с усталыми руками. А теперь решила получить второе высшее образование, поскольку ощущаю некую невостребованность (не перегибаю ли я?). Меня всегда угнетало, что я, на мой взгляд, недостаточно образованна. Как если бы красивая женщина надела роскошное платье, бриллианты и пришла на прием к Елизавете, не умея говорить по-английски. Вот и я иногда так себя чувствую. Я любопытная, мне все интересно. И потом, у меня такой характер, что все должно быть разложено по полочкам. Много путешествую, осматриваю памятники архитектуры – мне надо знать, какое время, какая эпоха, откуда пришла эта культура и чем она завершилась. И когда старшая дочь рассказала мне, что в Архитектурном институте открывается школа ландшафтного дизайна, я поняла, что это именно то, что мне сейчас необходимо. Приехала в последний день сдачи вступительных экзаменов и поступила. Изучаю различные дисциплины японской школы сагэцу, сочетающей художественный опыт культуры всех веков и всех народов. Это целый новый мир.

– Мужу с вами, наверное, не бывает скучно?

– Думаю, ему скучно было бы с женой, которая просто варила бы суп и подавала свежие рубашки. Хотя я тоже варю суп, ну, может быть, не семь раз в неделю, а пять. Хозяйством, конечно, занимаюсь. Работаю в саду, на огороде. Консервирую, никогда меньше пятисот банок не закручиваю.

– Муж не заставляет вас сидеть у домашнего очага? Он не против вашего возвращения в актерскую профессию?

– Он не против меня. Если видит, что мне это надо, всегда поможет и поддержит. За это я его безмерно уважаю и смиряю свой мерзостный характер. Он любит меня, а не свою любовь ко мне, мыслит моими критериями.

– Похоже, вам удалось сохранить то, что, к сожалению, часто утрачивается в браке, – чувства.

– Наши отношения лучше, чем раньше. И секрет простой. Мы не останавливаемся в процессе своих познаний, желаний, проявлений. Мне импонирует, как растет он. Ему нравится, как расту я.

– Это была любовь с первого взгляда?

– Буквально. Мы познакомились в мастерской моего брата, где я обычно пыталась создать рабочую обстановку и стояла на дверях швейцаром. Но однажды, вылетев на очередной звонок в дверь, я непонятно почему вдруг любезно сказала: «Проходите!» Узнав о том, что мне необходимо съездить в Ленинград: там лежали две тысячи за какую-то картину – колоссальная сумма по тем временам, полмашины, а денег на дорогу не было, Андрей предложил: «Может быть, завтра утром поедем на машине?» «Не вопрос!» – ответила я. Потом узнала, что он всю ночь ремонтировал машину, добывал деньги на бензин. С той поездки мы уже не расставались ни на один день.

– Чем он занимается?

– Работает в солидной фирме «Садко-Аркада».

– У вас все прекрасно. Семья, дом, профессия, многочисленные интересы. Скажите, вы живете в своем замкнутом мире или ощущаете сопричастность всему происходящему?

– Как замечательно сказал Хемингуэй, никогда не спрашивай, по ком звонит колокол. Он всегда звонит по тебе. Если где-то голодают и умирают дети, то это моя Полина голодает. Я ощущаю это.

– Лена, красивые женщины боятся думать о возрасте. Наступит день, когда все останется позади: и молодость, и карьера, и взгляды мужчин. А зеркало скажет правду, которую уже не изменить. Признайтесь, вы боитесь старости?

– Я жду свою старость всю жизнь, вы не поверите. Я с самой молодости думала о том, как буду старенькой, почему-то в белой панамке, идти под ручку со своим стареньким мужем, он с палочкой, по какой-то сельской дороге и говорить о чем-то. Я ощущаю старость, отбросив болячки, несчастья, смерть близких, в прошлом опыте, в очищении души от страстей, в ее полете к истинам вечным. Старость – это радость от молодости детей и внуков. Мне кажется, это то время, когда ты что-то понял, а впереди ждет самая главная тайна...


Авторы:  Лариса КИСЛИНСКАЯ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку