НОВОСТИ
Начали «хамить пациентам». Визит антиваксеров в больницу превратился в балаган (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Его Малая Земля

Автор: Сергей МАКЕЕВ
01.02.2010

 
Братья Алексей (вверху) и Андрей Чижовы  
   
   
 
Они же с бабушкой Марией Федоренко вскоре после ареста их матери  
   
 
Рабочие Краматорского завода срывают вывеску о том, что это предприятие принадлежит Круппу  
   
   
Одно из объявлений, вывешенных гитлеровцами на оккупированной территории  
   

О войне тысячи ее участников написали мемуары. О жизни в немецкой оккупации написано мало, опубликовано еще меньше. Хотя в оккупации оказалось на порядок больше наших соотечественников, чем воевало на фронте. Но положительный ответ на вопрос в анкете «находились ли вы или ваши родственники на оккупированной немецко-фашистскими захватчиками территории» был в советское время клеймом навсегда, и об этом люди предпочитали не распространяться. Между тем, невозможно понять, что такое была самая страшная в истории России война, без этой ее, важнейшей главы. В этих, по-своему экстремальных обстоятельствах люди проявлялись порой не менее ярко, чем на фронте.
Восполняя пробел, мы публикуем фрагменты воспоминаний Алексея Николаевича Чижова (1926 – 2002) – советского ученого-гидролога, кандидата географических наук, лауреата Государственной премии СССР. Война застала его в родном Новороссийске. После описываемых в воспоминаниях событий он ушел на фронт, осенью 1944 года был ранен под Шауляем, лишился левой руки. Выйдя из госпиталя, окончил, наконец, десятый класс. Потом геофак МГУ, работа на крупных реках СССР, изучение ледяного покрова с целью прогнозирования наводнений. Несмотря на увечье, он участвовал в экспедициях, прекрасно ходил на лыжах, плавал и даже спасал утопающих. А основы этой незаурядной личности были заложены там – в оккупированном Новороссийске, когда нужно было и самому выживать, и близких спасать, не поступаясь принципами порядочности и чести.
Мемуары А.Н. Чижова не претендуют на полноту охвата событий. Его ценность – в достоверности. Это события, увиденные глазами 15-летнего мальчишки.

...Летом 1942 года мне еще не исполнилось шестнадцати лет. Я жил в Новороссийске со старшим братом и бабушкой. Наша мама, арестованная по доносу еще в тридцать седьмом, отбывала срок в одном из лагерей ГУЛАГа, строила сталинский БАМ.
В июле немецкие войска неудержимо двигались на Кавказ, наступая южным флангом на Кубань с конечной целью  захватить Новороссийск. Угроза падения города сделалась настолько реальной, что была проведена срочная мобилизация, призвали всех мужчин, включая семнадцатилетних. Был мобилизован и мой старший брат Андрей, которому исполнилось семнадцать за пять дней до призыва. Я навестил его в сборном лагере недалеко от Новороссийска, оттуда их должны были отправить в тыл на формирование. Я передал ему справку об окончании 9-го класса, хотя мы его так и не закончили. С братом мы снова увиделись только после войны.
Моя бабушка Мария Александровна Федоренко была врачом-хирургом, получила медицинское образование еще до революции в Швейцарии. Она одной из первых получила право практиковать в России (для этого ей пришлось добиться аудиенции у самого Николая II). В свои шестьдесят пять лет бабушка была еще крепкой, волевой женщиной, состояла в отряде местной противовоздушной обороны (МПВО). При объявлении воздушной тревоги ей предписывалось являться в поликлинику, чтобы оказывать помощь гражданским раненым.
Скорое падение города было очевидным. Противоздушная оборона практически подавлена, во многих частях города пылали пожары. Под конец бомбили днем и ночью. В один из таких налетов полутонная бомба упала рядом с нашим  домом, наружная стена рухнула, но сама наша квартира частично уцелела. Я по обломкам с трудом забрался в нее и вынес кое-какие вещи. Нагруженные узлами, мы с бабушкой побрели в другую часть города, километра за три, к ее хорошей знакомой – Зое Германовне Лощилиной.
Эта мужественная женщина работала зубным врачом в тюремной поликлинике, по мере сил помогала политзаключенным, передавая на волю их устные, а иногда и письменные послания. Благодаря Зое Германовне нам удавалось поддерживать связь с мамой, пока она содержалась в новороссийской тюрьме. У Зои Германовны был свой дом с участком земли, на котором уместились небольшой фруктовый сад, огород и цветник. Дом состоял из большой кухни и двух комнат. Одну из них хозяйка отдала нам, но с условием, что я буду помогать по хозяйству.
Скоро Лощилина послала меня за углем на покинутую военно-морскую базу. Я набрал только одно ведерко, отнес его домой и вернулся на базу снова. Любопытство взяло верх, и я облазил всю базу, но не нашел ничего стоящего, кроме пары ношенных парусиновых флотских штанов. Наша хозяйка была недовольна и уже собиралась задать мне трепку, но я вывернулся и убежал.
 Итак, я был один, свободный как ветер, в опустевшем и охваченным пожарами городе, который одни войска уже покинули, а другие еще не заняли. Один, или с друзьями, я обследовал порт и запасные пути, кое-где застряли вагоны с остатками продовольствия. Охраны не было никакой. Мне повезло: я обнаружил целый ящик сливочного масла, двадцать четыре килограмма! Я решил отнести его Зое Германовне и заслужить таким образом прощение. Но при очередной бомбежке я бросился на землю, ящик разбился. Пришлось засунуть масло в рубашку, как в мешок. При виде такого богатства Зоя Германовна сменила гнев на милость. Но я уже привык к вольной жизни, кроме того, мои похождения могли принести немалую пользу. И действительно, мне удавалось время от времени пополнять наши запасы продовольствия.

«Молодая гвардия» наоборот
В начале сентября немцы уже захватили северную часть города. Отдельные группы автоматчиков просочились в центр. Наутро оказалось, что многие улицы и дворы простреливаются. Я увязался за двумя моряками, охотившимися за немецкими разведчиками, и хотя мы никого не поймали, развлечения хватило на весь день.
Наши части отдельными группами проходили через город к мысу Мысхако, откуда по ночам эвакуировались через бухту в район цементных заводов. Я по наивности ожидал штурма, уличных боев, в которых мог бы принять участие. Но все произошло очень прозаично. Однажды утром я увидел, как по нашей улице движется танк с крестами на башне, а рядом и позади него группа солдат в темно-зеленой форме с автоматами наизготовку. Меня поразил их сытый, опрятный вид, который подчеркивался засученными рукавами. Шли спокойные, уверенные в себе победители. У многих жителей Новороссийска сложилось мнение, что война нами проиграна.
Захват города произошел довольно спокойно. Даже обычных насилий было немного. Мне лично был известен только один случай. По-другому обстояло дело в пригородных поселках. Их занимали румынские части (немцы их в город не пустили). Эти не стеснялись и насиловали всех подряд. Женщины, чтобы уберечься от насильников, переодевались в тряпье и мазали лица сажей.
Начались дни оккупации. Все это время Новороссийск оставался фронтовым городом, поэтому власть осуществляла военная комендатура, а гестапо у нас так и не было. Комендатура разместилась в здании горсовета. Около нее сразу начали виться молодые прихвостни, выполнявшие для немцев черную работу за кормежку. Некоторых из них я раньше видел в клубе Карла Маркса. По слухам, часть комсомольского актива, не успевшая эвакуироваться, сотрудничала с оккупантами. Из таких прихвостней в Новороссийске образовалась «молодая гвардия» наоборот: они развлекали немецких солдат, но без какой-либо подпольной деятельности. Они организовали какой-то ансамбль, который ездил по немецким частям с выступлениями. Все кончилось тем, что всю группу где-то накрыл залп «Катюши». В этой группе была и наша учительница географии. В начале войны, когда наш класс был направлен на работу, запретила нам с братом принимать в этом участие из-за того, что мы были сыновьями репрессированной. Мы с Андреем, конечно, не послушались, и вместе со всеми таскали ящики с патронами на артиллерийском складе.

Десант
Теперь в доме Лощилиной, в лучшей комнате, расположились два немецких унтера, а мы втроем ютились в другой. Но присутствие оккупантов помогло нам прожить зиму в относительном тепле, так как немцев регулярно снабжали топливом. Питались мы с хозяйкиного огорода и остатками моей добычи. Вскоре после захвата города немцы раздали населению запасы из городского холодильника, которыми сами не могли воспользоваться. Они просто сняли охрану, оставив открытыми ворота, а толпа людей, прослышавших об этом, растащила все, что можно было унести. Мне тогда удалось притащить домой тушу барана. И последний мой снабженческий «подвиг» – это два похода на виноградники Мысхако. Мы, двое пацанов, отправились в поход, взяв с собой по две вместительные корзины-кошелки, которые связывали вместе и вешали через плечо. На винограднике мы набили наши корзины, наелись до отвала, а затем кидались виноградными гроздьями как снежками (это чтобы не досталось немцам). Мне навсегда запомнился вкус этого чудесного муската. Грязные, пропитанные сладким соком, мы затем окунулись в море прямо в одежде, которая успела высохнуть по дороге домой.
Наконец настала весна сорок третьего года. Однажды меня разбудил на рассвете какой-то топот. Я выглянул в окно и увидел бегущих цепочкой немецких солдат с полной выкладкой. Лица у них были красные, глаза выпученные. Позже мы узнали, что высадился десант на Малой Земле, немцы перебрасывали подкрепление. Десанту с ходу взять город не удалось, немцы закрепились, скоро положение стабилизировалось и начались позиционные бои, которые продолжались до конца апреля. Ко дню рождения Гитлера немцы предприняли наступление, чтобы уничтожить десант. В течение нескольких дней велись непрерывные массированные бомбардировки Малой Земли. На бомбежку заходили одновременно больше десятка «юнкерсов», они выстраивались кольцом и поочередно срывались в глубокое пике, завершавшееся серией тяжелых разрывов. Отбомбившись, эскадрилья улетала на заправку, а ее место занимала другая. Красивое и страшное зрелище! Трудно было представить, что кто-нибудь на Малой Земле уцелеет. Однако десант выстоял, и опять начались позиционные бои.

Партизанен, партизанен!
Наш район был объявлен запретной зоной из-за близости фронта, и все население немцы выгнали. Зоя Германовна перебралась в какую-то станицу к родственникам. (К тому времени лояльное отношение к немцам у нее, да и многих других, испарилось. Я с ехидством напоминал ей о «культурной европейской нации», которая якобы «установит настоящий порядок».) А мы с бабушкой отправились искать себе другое жилье. Поселились в пустой однокомнатной квартире сравнительно недалеко от центра. В окнах не осталось стекол, но в теплое время года жить было можно.
Рядом с нашим домом, во дворе напротив, немцы установили батарею из трех пушек, они обстреливали Малую Землю, а наши снаряды не могли ее накрыть, попадали в прикрывающие ее дома. Из-за этой батареи меня чуть не застрелили. Как-то вечером, когда уже стемнело, я наблюдал за работой артиллеристов, попыхивая цигаркой, набитой самосадом. Немцы-артиллеристы приняли вспыхивающий огонек самокрутки за сигналы вражеского разведчика. Во дворе напротив поднялся галдеж, раздались автоматные очереди. Я не сразу понял, что стреляют-то в меня, но все же успел отскочить от окна. Через несколько минут к нам в квартиру ворвалось несколько гитлеровцев с криками: «Партизанен, партизанен!» Но обнаружили только перепуганного худого мальчишку и мирную старушку. Я почувствовал, что от немцев здорово попахивало вином, оттого-то им и померещились партизаны.
На первом этаже в нашем подъезде разместилась батальонная каптерка, в которой хранилось продовольствие. Я осмотрел запор и обнаружил, что винты накладки замка нетрудно отвинтить. Как-то раз во время интенсивного обстрела, сопровождавшегося залпами «Катюш», когда все немцы попрятались в подвал, я отвинтил накладку, открыл дверь, схватил несколько буханок хлеба и связку колбасы, отнес всю добычу в нашу квартиру, а затем быстро спустился и привинтил запор на место. Но обстрел все продолжался, и я совершил второй набег на провиантский склад: унес целую телячью ляжку килограмм на пятнадцать-двадцать. Риск, конечно, был смертельный, но мы с бабушкой на некоторое время избавились от голода.
От артобстрелов с Малой Земли несли потери и мирные жители – такова неумолимая логика войны. Однажды на Рождество два снаряда из тяжелого осадного орудия попали в церковь. Среди прихожанок было несколько убитых и раненых. Этот обстрел казался настолько бессмысленным и жестоким, что все решили – это немецкая провокация. И лишь много лет спустя, после войны, я встретил одного бывшего солдата-артиллериста, служившего в то время в расчете как раз этого орудия. Какая чудовищная глупость: артиллеристы вообразили, что немцы на Рождество молятся в церкви (это в православной-то!)… Когда солдат узнал, что я в то время был в Новороссийске, то спросил меня о результатах стрельбы. Я рассказал артиллеристу о трагических последствиях этой глупости.
 Для оказания медицинской помощи мирному населению группа наших врачей стала хлопотать об открытии больницы. Моя бабушка участвовала во встрече наших врачей с оберарцем – старшим врачом комендатуры. Бабушка свободно говорила по-французски, оберарц тоже, поэтому она и была главным переговорщиком. В конце концов больница для раненых жителей города была открыта, но работала она на полном самообеспечении: ни лекарств, ни продовольствия, только назначили скудный паек врачам и работникам больницы. И все-таки два-три десятка раненых, преимущественно женщин и детей, постоянно лечились в нашей больнице.

Игра в кошки-мышки со смертью
В начале осени повсюду вывесили приказ: всем мужчинам старше четырнадцати лет под страхом смерти предписывалось явиться к зданию комендатуры с запасом продуктов на три дня. Было ясно, что немцы, не рассчитывая удержать город, решили отправить в Германию будущих потенциальных противников. Собралась колонна около тысячи человек, в том числе и я. Нас гнали под конвоем, ночевали мы в конюшне, где было так тесно, что спать приходилось сидя. Утром, когда нас начали группами выпускать из конюшни на построение, я и еще один мой сверстник, юркнули в кусты. Пригибаясь, мы добрались до лесочка, где нас уже не могли видеть. Сделав большой крюк, обходя заставы, мы уже к вечеру пробрались домой. Теперь нужно было постоянно скрываться от патрулей и немецких облав. К тому же с наступлением холодов мы ужасно мерзли в квартире с выбитыми окнами. И тут бабушка встретила медсестру, с которой работала в больнице до войны. Она жила в небольшом домике на окраине города, у нее мы нашли очередной приют.
Через некоторое время мне надоело прятаться, отсиживаться в подвале, скрываясь от облав, и я переоделся в девичье платье. Лицо у меня было вполне миловидное, а короткие волосы я спрятал под косынкой. Скоро я настолько обнаглел, что спокойно разгуливал по городу в таком наряде.
Прошла холодная и голодная зима, но весна не принесла облегчения. Однажды, когда дома никого не было, к нам во двор заглянул полицай. Немцы не могли опознать во мне парня, но русский полицай оказался проницательнее, он отвел меня в комендатуру. Скоро я очутился в арестантской камере, где находилось еще несколько мужчин разного возраста. Все они были арестованы во время облав полиции и полевой жандармерии.
На следующий день меня отвели на допрос. Унтер-офицер через переводчика задал несколько формальных вопросов. После этого меня избили резиновыми дубинками и отправили обратно в  камеру. В ней я провел три дня избитый и голодный (в камере никого не кормили). На четвертый день меня неожиданно отпустили, и я вместо концлагеря очутился дома. Моим спасением я обязан бабушке, она уже на следующий день после моего ареста пошла на прием к оберарцу. Можно догадаться, какие доводы приводила бабушка: что я несчастный сын матери, пострадавшей от сталинского режима… Оберарц ходатайствовал о моем освобождении. По его распоряжению я был зачислен в штат русской больницы санитаром. Так оберарц в первый раз проявил свое расположение к бабушке.
А я перешел на легальное положение и стал выполнять обычную работу санитара в больнице: носил раненых на себе, дежурил и помогал при перевязках. Мы в оккупации не знали, что наши дошли уже до Кубани. К концу лета беспокойство немцев стало заметным, а в начале сентября был объявлен приказ: всем жителям под угрозой расстрела покинуть город.
Нашу больницу немцы почему-то решили эвакуировать. Мы подготовили раненных, упаковали в узлы бедный больничный скарб, собрали свои личные вещи и стали ждать дальнейших распоряжений.
Комендатура предоставила несколько армейских грузовиков, и мы выехали из города небольшой колонной, обгоняя по дороге беженцев, вынужденных уходить пешком. Мы гадали: почему немцы так обошлись с нами? Что им два десятка раненых русских женщин, детей и стариков, зачем тратить на них дефицитный бензин? Проще было бы всех перестрелять. Мы с бабушкой решили, что и здесь свою роль сыграл оберарц, его уважение к бабушке. Возможно, он как врач и как идейный нацист хотел продемонстрировать нам благородство.
На другой день в Анапе мы погрузились на десантную баржу и вышли в море по направлению к Крыму. Раненые под присмотром медсестер лежали в трюме. А я всю дорогу просидел на корме, любуясь прекрасным морем.

Крым и его обитатели
В Крыму нашу больницу расформировали, а персонал и раненых разместили мелкими группами по разным селам и деревням. Я с бабушкой и одной медсестрой из нашей больницы (она была с сыном лет двенадцати) попали в деревню Николаевка, расположенную недалеко от города Саки. Нам досталась комната с кухонькой, а в другой, большей половине хаты, жила хозяйка с двумя дочерьми и мужем, бывшим солдатом. По соседству жил матрос из Севастополя с женой. Здесь тоже проходили облавы: подчищали мужиков как возможное будущее пополнение советских войск. Проходили они так: небольшой отряд СС вместе с многочисленным отрядом крымских татар подъезжали к деревне. Татары ее окружали, так чтобы никто не мог из нее ускользнуть, а немцы входили внутрь, обыскивая дом за домом. Всех обнаруженных мужчин и парней они сгоняли на центральную площадь, а затем куда-то увозили. Их дальнейшая судьба мне неизвестна, по-видимому, их отправляли в Германию.
Когда началась первая облава, наши мужики куда-то исчезли, а меня опять спасла бабушка. Она произнесла перед офицером короткую речь, уже опробованную в Новороссийске перед оберарцем. Подействовало и на этот раз. Эсесовцы ушли. А муж хозяйки и морячок, как оказалось, прятались в заранее подготовленном убежище, вырытом в хлеву. Во время следующей облавы мы там прятались уже втроем. Так я на собственной шкуре узнал, что крымские татары были на стороне немцев, и отнюдь не малыми группами. Тогда все говорили, что если какой-нибудь солдат, пробирающийся из окружения или бежавший из плена, случайно попадал в татарскую деревню, то его даже не выдавали немцам, а сами убивали.
В апреле 1944 года начался штурм Перекопа, через несколько дней весь Крым, за исключением Севастополя, был освобожден от немцев. Много лет спустя я узнал, что район города Саки и село Николаевка освобождала дивизия, в которой до ранения в октябре 1943 года служил мой брат Андрей. Если бы не его ранение, может быть, мы и встретились бы. Еще одно совпадение: я воевал и был ранен осенью 1944 года в составе того же 13-го гвардейского корпуса, в котором раньше служил брат.
Вскоре уже наша военная администрация провела мобилизацию. Я попрощался с бабушкой и в большой колонне призывников, взрослых мужчин и вчерашних старшеклассников, зашагал на войну: из оккупации – на фронт.

1995 г.


Авторы:  Сергей МАКЕЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку