НОВОСТИ
Главный судмедэксперт Оренбургской области задержан за незаконный бизнес
sovsekretnoru

Дядюшкин племянник

Автор: Таисия БЕЛОУСОВА
01.02.2005

 
Борис ПОЮРОВСКИЙ
Специально для «Совершенно секретно»

В марте 1959 года я отправился в командировку в Свердловск. Целью моего путешествия было знакомство с театральной жизнью не только областного центра, но и Нижнего Тагила, Каменска-Уральского, Серова и Ирбита. Все шло тихо-мирно, по заранее намеченному плану. И вдруг в Ирбит для участия в спектакле местного театра «Дали неоглядные» из Москвы прилетают Вера Петровна Марецкая и Ростислав Янович Плятт. Естественно, прибытие таких гастролеров внесло изрядную сумятицу в жизнь старинного городка, прославившегося в дореволюционные времена своими ярмарками, но в советское время влачившего скучное провинциальное существование. Казалось, все 45 тысяч жителей захотели непременно попасть на представление. А зал-то с трудом вмещал 570 человек!

Если к этому добавить, что в Ирбит по такому случаю съехались соседи из ближайших городов и поселков и областное руководство сочло необходимым почтить собственным присутствием высокое собрание, легко представить, что испытывал в те дни директор театра Яков Исаакович Вербловский, на свою беду заваривший всю эту кашу.

В видах встречи с любимыми артистами в срочном порядке была произведена дезинфекция с последующей побелкой всех помещений в единственной в городе гостинице «Ница» – с одним «ц»: звалась она так по имени местной речки Ницы. Второй этаж и вовсе освободили под апартаменты. «Удобствами» гостиница оборудована не была. И, чтобы не заставлять дорогих гостей в 30-градусный мороз бегать со второго этажа во двор, заботливые хозяева оборудовали по примеру царских покоев рядом со спальнями туалетные комнаты.

Спектакль, как и следовало ожидать, прошел с огромным успехом, а когда представление окончилось, гастролеры устроили ужин в честь своих новых друзей, чем окончательно пленили коллектив ирбитского театра.

Но мне-то эта история запомнилась не только театральными впечатлениями. Я написал заметку в полтора десятка строк для журнала «Огонек», который тут же ее опубликовал. Подобная оперативность во многом объяснялась тем, что Театр имени Моссовета, где служили Марецкая и Плятт, как раз в это время репетировал пьесу главного редактора «Огонька» А.Софронова «Миллион за улыбку» и они там исполняли главные роли. А в конце мая мне переслали из редакции «Огонька» письмо от моих однофамильцев из Евпатории, которые просили незамедлительно сообщить им мое полное имя и отчество, год и место рождения.

Они писали, что в 1943 году получили извещение, что их единственный сын Борис Поюровский пропал без вести во время Курской битвы. Все эти годы безутешные родители надеялись, что он жив и вот-вот даст о себе знать. Попавшаяся им на глаза заметка в «Огоньке», подписанная «Борис Поюровский», вновь пробудила надежду. На всякий случай мои корреспонденты сообщили, что пока трудоспособны, ни в какой помощи не нуждаются, имеют собственный небольшой дом с садом и в любом случае ждут меня в гости на берегу Черного моря.

На другой же день я отправил подробное письмо в Крым, особое внимание обратив в нем на то, что родители мои, к счастью, живы, а сам я родился 19 декабря 1933 года и поэтому никак не мог принимать участия в Курской битве...

Но в конце лета история получила неожиданное продолжение. Меня вызвали в отдел писем «Огонька» и предложили заполнить анкету. Обычно такие анкеты составлялись для отдела кадров при поступлении на службу. Но мне объяснили, что «Огонек» – издание особое и поэтому все, кто с ним сотрудничают, должны исполнить эту формальность, тем более что в ближайших номерах журнала готовятся мои новые публикации.

В ту пору мне шел двадцать шестой год, «выдающихся» событий в моей жизни не было, поэтому заполнить анкету не составило никакого труда. Я сделал это за несколько минут и спокойно удалился восвояси, не подозревая, что за этим воспоследует...

Искуситель в штатском

Примерно в конце сентября у меня дома раздался телефонный звонок. Незнакомый человек вежливо представился по фамилии, имени и отчеству и сказал, что хотел бы побеседовать со мной лично по важному делу. Голос приятный, речь нормальная. Оставалось условиться о месте и времени встречи – у меня дома или во Всероссийском театральном обществе, где я проводил большую часть дня. Но мой собеседник предложил увидеться по другому адресу:

– Вы знаете, где на Кузнецком мосту находится редакция журнала «Советская женщина»? Рядом с входом в редакцию есть еще одна дверь, на ней написано «приемная», в нее и надо войти, а дальше вас проводят.

Ничего не подозревая, в назначенный час вхожу в указанную дверь и попадаю в какое-то явно не редакционное помещение. Часовой просит предъявить паспорт, смотрит списки, звонит куда-то по телефону, сообщает, видимо, свой номер и докладывает, что прибыл номер такой-то. Буквально через минуту появилась суровая женщина средних лет в форме.

Не проронив ни единого слова, она повела меня по лабиринту бесконечных коридоров, лестниц и лифтов, пока мы не очутились, как я сразу понял, в том самом ведомстве, одно упоминание которого до сих пор вызывает отнюдь не положительные эмоции, а в те годы и вовсе повергало людей в трепет.

Подойдя к одной из дверей, сопровождавшая меня охранница остановилась, жестом предлагая проследовать за ней. В сравнительно небольшой, скромно обставленной комнате за письменным столом под портретом Ф.Э. Дзержинского сидел офицер и читал какие-то бумаги. При нашем появлении, ничего не выясняя, он встал, вежливо поздоровался и поспешил открыть внутреннюю дверь, которая вела в кабинет. Хозяин кабинета оказался человеком лет пятидесяти, в штатском костюме, с ослепительной голливудской улыбкой и прекрасными манерами. Такие люди, на мой взгляд, способны расположить к себе кого угодно.

Мой новый знакомый внимательно обозревал свой кабинет, будто видел его сейчас впервые. Он предложил мне сесть почти что рядом с ним, чтобы таким образом хоть немного сократить дистанцию, отделявшую нас друг от друга, а заодно и снять понятное напряжение.

Разговор начался издалека. Нет, мы беседовали не о погоде, но о театре, о последних московских премьерах и даже о некоторых моих публикациях. Неожиданно добрались до Урала и вспомнили о недавних гастролях в Ирбите В.П. Марецкой и Р.Я. Плятта.

– Это очень важно, что такие выдающиеся мастера едут в глубинку, – заметил мой собеседник. – Кстати, наша с вами встреча тоже имеет самое непосредственное отношение к этим гастролям, – как бы между прочим неожиданно добавил он.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Надеюсь, вы понимаете: разговор наш носит доверительный характер и не может быть предметом обсуждения с третьими лицами.

Его рассказ начался издалека, хотя во второй своей части оказался мне известен. В 1918 году в Днепропетровске жила семья Поюровских. Один из братьев не принял революцию и покинул нашу страну. Из Одессы он отбыл сперва в Константинополь, а затем – в США. Там молодой, энергичный человек весьма преуспел в бизнесе, нажил солидный капитал, женился, но... у него не оказалось наследника, которому он мог бы оставить свое дело. Однако американец помнил, что в Днепропетровске у младшего брата Абрама в 1918 году родился сын Борис. По понятным причинам все это время братья не переписывались. Но когда в годы войны наши страны оказались союзниками в борьбе с фашистской Германией, появилась надежда на восстановление семейных отношений. Американский бизнесмен неоднократно официально запрашивал различные советские учреждения о своем племяннике, но отовсюду получал один и тот же ответ: по имеющимся данным, Поюровский Борис Абрамович, 1918 года рождения, уроженец города Днепропетровска, пропал без вести в августе 1943 года в боях под Курском.

«Однако, – заключил мой собеседник, – когда американцам попалась ваша недавняя публикация в «Огоньке», они усомнились в достоверности сведений о гибели Б. Поюровского. И теперь просят сообщить ваш домашний адрес для установления непосредственных контактов в связи с открывшимся наследственным делом...»

Наступила тишина. Хозяин кабинета не торопил события, спокойно ожидая моей реакции.

– Ничего не понимаю. Какое это имеет отношение ко мне? Я родился на 15 лет позже, в другом городе, в другой семье. Мои родители живы, отца зовут Михаил...

– Все это мы знаем, – мягко перебил меня собеседник. – Но по условию завещания юридическая контора, которой удастся найти наследника, получит 10 процентов от наследственной массы. А это больше 8 миллионов долларов! Мы никого не обманывали, они ведь сами на вас вышли и просят об одном: дать ваш адрес.

– Но я ведь не имею никакого отношения к человеку, которого они разыскивают. Мало того, какое-то время тому назад из Евпатории пришло письмо в редакцию «Огонька» на мое имя от родителей Бориса Абрамовича Поюровского...

– И это мы знаем. Я осознаю всю деликатность сложившейся ситуации. Но хочу еще раз обратить ваше внимание на то, что инициатива розыска наследника принадлежит отнюдь не нам. Американцы хотят самостоятельно вести дело непосредственно с вами – автором публикации в журнале «Огонек».

– Но я же при первой встрече, если она состоится, объясню им, что я – всего лишь однофамилец наследника.

– Ну, к чему так горячиться? Не лучше ли все хорошенько обдумать? Кстати, по условиям завещания потенциальный наследник должен прибыть в США и прожить там не менее года. Только после этого он должен решать, оставаться ему в Америке или вернуться в СССР. Надеюсь, вы понимаете, до какой степени мы доверяем вам, если принимаем подобные условия. К тому же не стану скрывать от вас: мы знаем и о ваших непростых жилищных проблемах, и о материальном положении... Само собой разумеется, здесь сразу решится все – и квартира, и дача, и интересная работа. Так что давайте все хорошенько взвесим, обдумаем, не станем рубить сплеча. Да и спешить нам некуда. А через недельку-другую я вам позвоню...

«Макиавелли» из проезда Художественного театра

Обратный путь пролегал, по-моему, все по тем же коридорам, лестницам и лифтам в сопровождении все той же молчаливой сотрудницы, только теперь я шел, не чуя под собою ног. Надо же попасть в такую историю! Совершенно не помню, как очутился на улице. Мне казалось, что все прохожие уже наслышаны о свалившихся на мою голову миллионах долларов! Но что делать дальше, я абсолютно не знал. Меня ведь предупредили, правда, весьма деликатно, что обсуждать данную тему с третьими лицами не рекомендуется...

Не могу сейчас точно вспомнить, как это вышло, но ноги сами привели меня к одному из старших моих товарищей, кстати, работавшему неподалеку от Лубянки, в проезде Художественного театра, которому теперь вернули его старинное название – Камергерский переулок. Вениамин Захарович Радомысленский, ректор Школы-студии МХАТ, был мудрым, осторожным, многоопытным человеком. В моем сознании он ассоциировался с образом Макиавелли, хотя его жизненный опыт был сугубо советским – член партии, прошел войну, как и все ответственные работники, по роду занятий нередко соприкасался со всемогущими «органами», или, как их теперь принято называть, спецслужбами. Он любил напоминать, что стены тоже имеют уши, и потому предпочитал вести разговоры на деликатные темы где-нибудь на свежем воздухе. Мы вышли из его кабинета на улицу, где я сразу же все ему и выложил.

Мой друг отнесся к случившемуся куда серьезнее, чем я предполагал. Недолго думая, категорически сказал, что мне ни при каких обстоятельствах не следует впутываться в эту авантюру. «Вы что, не понимаете, во что вас втягивают? Да из-за таких денег вам голову оторвут не те, так эти! Но и отказаться надо умно, чтобы потом не было неприятностей...» С ходу он ничего посоветовать не мог, на том и расстались.

Ректор Школы-студии МХАТ Вениамин Захарович Радомысленский (рядом с Софьей Пилявской) на заседании приемной комиссии

Несколько дней я чувствовал себя, что называется, не в своей тарелке. Плохо спал, плохо ел, не мог ни читать, ни писать. Не бывал ни в ВТО, ни в театрах. Старался коротко говорить по телефону, сам никому не звонил. Если нужно было пойти в магазин, ловил себя на том, что оглядываюсь по сторонам: не следит ли кто за мной? Время в ожидании сигнала от многомудрого В.З. тянулось слишком медленно. Между тем в любой момент мог позвонить обаятельный человек в штатском и снова пригласить к себе. Что я ему отвечу?

Вдруг раздался телефонный звонок, меня приглашала к себе в гости на день рождения моя хорошая знакомая. И хотя настроение, скажем прямо, такому визиту не слишком соответствовало, я пошел.

Там оказался и Вениамин Захарович. Оба мы держались как ни в чем не бывало. Но когда народ стал расходиться, он вскользь предложил мне уйти вместе. По дороге состоялась серьезная беседа, исключавшая какие-либо пути к отступлению: нет, нет и нет! Но если все же на меня попытаются надавить, я должен предупредить, что не совсем здоров: случается, по ночам во сне разговариваю. Однако этот вариант надо приберечь на самый крайний случай, если все другие доводы не помогут

Нельзя сказать, чтобы придуманный моим Макиавелли ход показался мне таким уж беспроигрышным и блестящим. И тем не менее это было хоть что-то, хоть какая-то, говоря шахматным языком, заготовка для игры с куда более умелым, чем я, противником. Мне предстояло двинуться к соседям «Советской женщины» не с пустыми руками. И это вселило в меня уверенность в себе, которой так не хватало до этого.

Развязка

Буквально на следующее утро последовал звонок оттуда. Мы условились встретиться в послеобеденное время в том же месте, что и в прошлый раз.

Я шел на новое свидание без особой тревоги: определенность придает человеку спокойствие. Мы встретились, как старые добрые товарищи, и вообще вели себя так, что со стороны могло показаться, будто вопрос уже в принципе решен положительно, нужно лишь уточнить некоторые детали. Мы оба оставляли право первого хода за другим и говорили о чем угодно до той поры, пока терпение моего визави не лопнуло:

– Надеюсь, вы хорошенько все обдумали?

– Безусловно.

Улица Кузнецкий мост, где рядом с редакцией журнала «Советская женщина» располагались «органы». Фото 1960 года

– Я рад!

– Чему, собственно?

– Вашему решению, – перехватил инициативу разговора мой собеседник.

Мне не оставалось ничего, как расставить точки над «i»:

– Боюсь, вы меня не так поняли. Я ни при каких обстоятельствах не смогу принять чужое наследство.

Повисла долгая, мучительная пауза...

А затем все повторилось сызнова, как во время нашей первой встречи. Только теперь прибавились еще разговоры о патриотизме, о нуждах страны...

Заметка в полтора десятка строк в «Огоньке», конечно, сулила немыслимый «гонорар». Но чем дальше я слушал хозяина кабинета, тем больше убеждался в правильности своего решения и в прозорливости мудрого Вени, как называли своего ректора многие поколения студентов Школы-студии. В ушах моих до сих пор звучат его слова о голове, которую за сумасшедшие миллионы мне оторвали бы «не те, так эти». И поэтому я никогда не сожалел о том, что так и не стал американским миллионером.


Авторы:  Таисия БЕЛОУСОВА

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку