НОВОСТИ
Украина утверждает, что расстрел группы мигрантов на границе с Белоруссией — фейк (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Достал до неба

Автор: Лариса АЛЕКСЕЕНКО
01.01.2011

 
Гарри БАРДИН родился в 1941 году в Оренбурге. Закончил Школу-студию им В.И. Немировича-Данченко при МХАТ СССР им. Горького, работал драматическим актером в театре им. Гоголя, снимался в кино. В 1974 году написал совместно с Вавсилием Ливановым пьесу «Дон Жуан» и был приглашен Сергеем Образцовым в качестве режиссера в его кукольный театр. В 1975 году начал работать режиссером-мультипликатором на киностудии «Союзмультфильм», где за 15 лет снял 15 фильмов, отмеченных многочисленными призами: четырьмя «Никами», «Золотой пальмовой ветвью» Каннского фестиваля и другими. Гарри Бардин завоевал признание, используя в фильмах разнообразную технику и материалы: спички в «Конфликте», веревки в «Браке», проволоку в «Выкрутасах», оригами в «Адажио». Кроме того, автор использует и традиционные куклы и пластилин. В 1991 году вместе со своей группой основал студию «Стайер», где работает по сей день. За эти годы на студии было снято пять фильмов, и все они отмечены призами на международных и российских фестивалях.
 

 
   
   
Гарри Бардин гордится, когда его мультфильмы сравнивают по остроте с работами его сына Павла
 
   
 
Гарри Бардин: «Для Рязанова кино – это форма жизни. Дайте ему денег, пусть он снимает то, что хочет!»  
   
 
Сергей Образцов (на фото – с куклой Тяпой) первым разглядел в Бардине режиссерский талант  
   

В декабре были названы имена лауреатов премии «Триумф» – одной из самых престижных в артистическом мире. Среди них – знаменитый режиссер-мультипликатор Гарри БАРДИН

– Как вы пришли в мультипликацию?
– Я нигде не учился мультипликации. Я с детства мечтал стать артистом. Но родители считали, что у мужчины должна быть серьезная профессия. И я поступал в политехнические институты, всякие трансмаши, но каждый раз проваливался. Так что судьба меня хранила. Когда я не поступил в технический ВУЗ, то решил попробовать свои силы на театральном поприще. Несмотря на то, что первый тур уже прошел, я отправился в Школу-студию МХАТ сразу на второй. Затем я пошел в Щукинское училище, и там, после прослушивания, в коридоре меня подхватил какой-то маленький шкет. Спросил: «У вас есть свободное время? Поехали на Мосфильм». И я ему почему-то доверился, мы поехали. Этим человеком оказался Ролан Быков. Он тогда готовился к съемкам «Семи нянек» и попробовал меня на роль в этом фильме, которую потом сыграл Володя Ивашов. Я позвонил родителям, отец был категоричен, задав довольно скучный вопрос: «А в армию ты когда пойдешь? Давай жечи на плечи и домой».
– Что на плечи?
– Котомку, по-украински. И я распрощался с Роланом Быковым и поехал домой. Прослужил три года в армии. А по окончании службы вновь пришел поступать в Школу-студию МХАТ и Щукинское училище. И поступил в оба института. Но пошел в Школу-студию. Я помню, когда увидел в списках свою фамилию, на радостях подошел к бронзовому петуху на «Площади Революции» и щелкнул его по клюву. Удар оказался таким, что клюв отвалился. О чем я только сейчас с глубокой горечью оповещаю общественность. Вот такая в тот момент у меня была сумасшедшая энергетика!
– Как вы вспоминаете студенческие годы?
– Каждый свободный вечер отдавал театру. Особым шиком и пижонством считалось посидеть на портфеле на ступеньках. Как бы показывая остальным зрителям: «Вы сюда пришли смотреть спектакль, развлекаться, а я работаю. Я – студент». Или со значением сунуть в окошко администратора студенческий билет и взять входной. Что это было за время! Я посмотрел очень много спектаклей, а в Москве в 1964 году было, что смотреть, особенно постановки Эфроса в Ленкоме. Это был счастливый период. Я вспоминаю всегда с большой любовью Школу-студию МХАТ, потому что так, как нас там любили, нигде потом не любили.
По окончании вуза у меня был выбор. Меня приглашали и Ленком, и театр имени Гоголя. Я сходил в Ленком (Эфроса там уже не было) и посмотрел жуткую постановку, в которой Коля Караченцов, закончивший Школу-студию на год раньше меня, что-то вытанцовывал. Я посмотрел и в ужасе ушел в театр Гоголя, где я не видел ничего. Хотя мне предлагал Андрей Александрович Гончаров прийти в его театр имени Маяковского. Если бы я попал к Андрею Александровичу, может быть, моя жизнь сложилась бы по-другому. И может быть, из этого театра я и не ушел бы и влачил жалкое актерское существование. Но меня судьба ведет, и я в нее верю. И так ей было угодно сложиться, что я попал в театр Гоголя и честно проработал там.
Но годы шли, и я понял, что попал в тупиковую ситуацию и из нее как-то надо выходить. И мои друзья, Юрий Энтин и Василий Ливанов, меня подтолкнули. Завалились ко мне в общежитие ночью, заставили одеться, вывели на свежий воздух и заставили плюнуть на театр (слава богу, Мельпомена в это время спала!). Я плюнул, а на утро подал заявление и ушел в никуда. Я пробовал себя во всем: и писал, и озвучивал… Все делал.
– Но чем вам запомнилось служение в театре?
– В общежитие по соседству со мной поселили Виктора Чистякова. Наш театр собирался на него ставить «Тетушку Чарлея». Он в то время был очень известен, и к тому же он оказался человеком, что называется, моей группы крови. Мы моментально подружились, а потом я перезнакомился со всеми его друзьями – Энтиным, Гладковым, с Геной Хазановым… А когда он погиб, у меня как струна оборвалась, мы столько планировали, хотели открыть свой театр-кабаре… Так нелепо все произошло. Засидевшись в теплой дружеской компании глубоко за полночь, он рано утром подскочил и помчался на самолет. К сожалению, на свой рейс успел… У меня в память о нем остался голос коммунальщика, который он мне завещал после своей смерти.
– Что за голос?
– Чистяков был замечательным пародистом, в его коллекции было много голосов. Один из них мне понравился настолько, что я его один в один «снял». Витя этим голосом пользовался очень органично и даже позволял себе вставить крепкое словцо. Но зрителям, даже самым высокопоставленным, это нравилось, они хохотали до упаду. Незадолго до гибели Чистяков пообещал подарить этот голос мне, но только после своей смерти. И через три недели погиб. После его смерти мы собрались в моей общежитской комнате, были Энтин, Леша Рыбников, Гена Гладков и, кажется, Хазанов. Мы сидели и вспоминали о Вите, и я его голосом начал рассказывать все его байки и впервые понял принцип поминок. Мы не плакали, а хохотали. Потому что он был среди нас.
– А как началась ваша режиссерская карьера?
– Я работал в Театре кукол Сергея Образцова. С Сергеем Владимировичем мы вместе ставили пьесу «Дон Жуан», написанную мной в соавторстве с Василием Ливановым. И Сергей Владимирович увидел во мне режиссера и записал в мою трудовую книжку «режиссер-постановщик». А в середине 70-х мне предложили поставить мультфильм по своему сценарию. Так я и поставил свой первый фильм. Он был рисованным. Назывался «Достать до неба». Образцов потом очень хотел, чтобы я принял и возглавил его Театр кукол. Он даже предлагал убрать из театра библиотеку и сделать в этом помещении кукольную студию. Но со временем у меня появился мой «Стайер» – студия, в которую я вложил много сил, средств и нервов. И я не мог думать о Театре кукол: с его двумя составами, склоками, интригами и ревностью по поводу поездок за рубеж.
Сам Сергей Владимирович был необычайно порядочным человеком, высшей пробы. Прекрасным и остроумным рассказчиком. Как-то он со мной поделился: «Знаете, Гарри Яковлевич, умирать нужно в шестьдесят, а не в девяносто». И тут же объяснил: «Вот умру я сейчас, в 90 лет, что обо мне скажут? Да ничего! А в 60 сказали бы: «Он столько мог еще сделать и вдруг так неожиданно ушел от нас». А однажды он мне рассказал свою теорию обольщения барышень. Ловеласом он никогда не был, но, тем не менее, теоретиком был. В обольщении, сказал он мне, есть несколько путей. Для первого нужно быть мачо, курить трубку, поднимать правую бровь и колыхать коленкой в правой штанине, недвусмысленно давая понять, чего ты хочешь от партнерши. Второй способ обольщения – это «вариант Гердта» (Зиновий Ефимович, напомню, там же работал, в Театре кукол). Нужно быть тщедушным, хромым и постоянно рассказывать женщинам о своей несчастной судьбе. Но главное – это знание стихов, их нужно декламировать до тех пор, пока дама не сломается. Был и третий путь обольщения. Вы работаете в одной организации с какой-то женщиной, у которой есть трое детей и муж, и знаете вы ее много лет, но однажды подходите к ней и говорите: «Вы знаете, Полина Григорьевна, я вдруг посмотрел на вас и понял, что вы для меня – омут». И уходите. А она начинает думать: «У меня благополучная семья, муж, дети, а этот человек столько лет мучился и вот, наконец-то, решился подойти» И в ее душе разворачивается буря страстей. Тогда, выдержав какое-то время, нужно подойти снова и сказать: «Вы знаете, Полина Григорьевна, я подумал и понял, вы – не омут!» И тогда она сама начнет вам доказывать, что она – омут! Вот такие трогательные вещи мог рассказывать Сергей Владимирович.
– Кто еще вам особенно дорог в жизни?
– Я многих люблю. Константина Аркадьевича Райкина, например. Это человек сумасшедшей энергетики. Он превозмог статус «сына». Он стал самостоятельной фигурой, личностью. Он ставит спектакли, это всегда эффектно, ярко и собирает полные залы. Если ему предлагаешь перевернуться через голову, он сперва перевернется, а потом спросит: «Зачем?»
Я люблю Петю Тодоровского, Эльдара Рязанова. Мы с Рязановым на ты, и мне очень приятно, что он меня к себе приблизил. Тем, кто говорит «Рязанов закончился», мне хочется возразить: ребята, кино это форма его жизни, продлите ему жизнь. Дайте ему денег, пусть он делает то, что хочет! Только за то, что он снял такие фильмы, которые весь советский народ десятилетиями смотрел. Моя покойная мама мне часто говорила: «Я спокойно умру, когда тебя позовет к себе на «Кинопанораму» Эльдар Рязанов». А в то время мой вес в мультипликации становился все более ощутимым, и я очень боялся, что меня позовет Рязанов, и мама умрет. И вдруг меня зовут в «Кинопанораму», но ведет ее Ролан Быков! Мама осталась жива, и я попал в эту передачу.
– Вы как-то сказали, что музыку любите больше, чем мультипликацию. Вы начинаете свою работу над фильмами с музыки?
– По-разному. Музыку к моему последнему фильму «Гадкий утенок» записал оркестр Спивакова. Когда я задумал этот мультфильм, то сразу понял, что нужно делать мюзикл с вокальными номерами, и испугался собственной смелости. Так как с Владимиром Теодоровичем мы друзья, я ему рассказал о своей затее. Спиваков – человек строгий. И он мне сразу: «Если покорежишь Чайковского, записывать музыку не буду». И когда Сергей Анашкин – композитор – сделал аранжировку и показал Владимиру Теодоровичу, Володя отметил: «это талантливо» – и уехал из Москвы. Я же начал репетировать свою версию музыки Чайковского с другим дирижером с Национальным филармоническим оркестром. Как обычно, я выходил к музыкантам и рассказывал, что происходит в каждом эпизоде. И они справились с этой задачей блестяще. Осталось дождаться «самого» и записать фонограмму. «Сам» приехал вечером, наутро ему дирижировать. Оркестранты злорадно улыбались, думая: «Мы репетировали, а вот он партитуры не знает». Но они ошиблись. Владимир Теодорович до трех часов ночи изучал ноты и на следующий день предстал перед оркестрантами во всеоружии. Это произошло 5 июня 2006 года. Мы записывали музыку целый день, причем во время перерыва на чай Володя, как школьник, спросил у меня: «Нормально?» Его перфекционизм, а по-русски занудство в хорошем смысле слова, безмерен. Когда он знает, как должно звучать и когда результат оказывается чуть хуже, он страдает. Это и есть муки творчества. Я попытался Володю убедить, что все замечательно. Мы пошли писать и записали всю партитуру до конца. Я собираюсь сказать «большое спасибо», и вдруг Спиваков говорит: «Подожди, Гарри, мы перепишем первый номер». В этом удивительные качества этого человека. Весь день держать в голове, что можно было бы и лучше записать первый номер. А всего их было двадцать семь! И мы переписали первый номер. Получилось блистательно.
– И как продолжалась работа над «Гадким утенком»?
– Я четыре месяца сидел в наушниках с этой музыкой и придумывал хореографию – пластику фильма по каждой нотке. Я дробил музыку на маленькие сцены, из которых потом вырастали эпизоды. И начались съемки. Они длились три года. Я должен сказать, что, хотя я фильм видел многократно, в определенном месте я забываю, что это я придумал, смотрю с интересом, чем это кончится и плачу. Один из моих друзей даже сказал: «Такое ощущение, что Чайковский писал музыку для Бардина». Это высокая похвала.
– У вас, наверное, на семью никогда не оставалось времени…
– Ошибаетесь. Когда родился мой сын Павел, я пять месяцев делал все: гулял, стирал, гладил. И был очень счастлив, потому что мой сын мне очень дорог. Я никогда не понимал, что такое воспитание, менторство. У меня была бабушка, и она все свое отношение выражала одним словом: «Не подобает». И я его запомнил на всю жизнь. Читать чужие письма, подсматривать в замочную скважину, массу вещей делать не подобает, если я хочу считаться внуком своей бабушки.
– И как это «не подобает» вы применили к общению со своим сыном?
– После проблем пубертатного периода, когда мнение соседского парня важнее мнения отца, мы начали ходить вместе с ним на демократические митинги. И в какой-то степени то, что закладывалось в эти годы, потом выразилось в его фильме «Россия 88». Когда недавно журнал «Огонек» написал, что по остроте «Гадкого утенка» я сравнился с фильмами своего сына, меня это очень обрадовало. Я думаю, мой сын совершил гражданский поступок, два года назад сняв антифашистский фильм «Россия 88». Но я не понимаю нашу власть: вместо того, чтобы взять этот фильм на щит и сказать парню спасибо, она его гнобила двумя судами и чуть не закрыла картину! Власти угодно скрывать проявления нацизма. Фильм моего сына был снят с показа на кинофестивале по указу Кремля, снят с показа на Неделе российского кино в Америке. Это уже настоящая цензура. И дело не только в моем сыне, такая судьба может быть уготована любому режиссеру, меня это беспокоит. Страна катится в прошлое, а не движется в будущее. Глупо этого не замечать. Я – человек уже поживший и переживший не одну оттепель. Сколько можно похолоданий? Мой организм уже не выдерживает!
– Но позитивные сдвиги вы видите?
– Нет, не вижу, к сожалению. Оппозиция слишком слаба, гражданское общество не сформировалось, и не знаю, сформируется ли. Есть ощущение пофигизма в стране и усталости от всего этого. Власть этим и пользуется.
– Когда было проще жить и заниматься творчеством – в советское время или в нынешнее?
– В каждом времени есть свои трудности. В советское время, говорят, все подвергалось цензуре. Но, когда очень хотелось, то можно было и стену лбом пробить. Можно было пробить сценарии и сделать фильмы, за которые мне сегодня не стыдно. Я против совести ничего не сделал. А сегодня нужны деньги. И это другая трудность. Плюс новая цензура, о которой я только что сказал.
Наше общество деградирует. Целенап-
равленно зрителя подсаживают на такую продукцию, потребляя которую, он не думает. Он становится безмозглым, и это выгодно власти. Это я вижу и по кино, и по телевидению, прежде всего нашим федеральным каналам. Они зомбируют зрителя.


Авторы:  Лариса АЛЕКСЕЕНКО

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку