НОВОСТИ
Украина утверждает, что расстрел группы мигрантов на границе с Белоруссией — фейк (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Дом в Вязьме

Автор: Артем БОРОВИК
01.11.2010

 
Герой очерка, Константин Симонов,
с коллегами-журналистами на фронте. Август 1942 г.

 
   

Из цикла очерков «По смоленской дороге»

Двадцатого июля 1941 года Константин Симонов на драном пикапе пробирался по уже сильно разбитой старой Смоленской дороге из Москвы в Вязьму. На дороге были пробки, объезды, и потому в город он попал лишь к ночи. Встретив там двух корреспондентов, дозванивавшихся до Москвы, он остался ночевать в Вязьме в маленьком доме рядом с типографией, у работников газеты 24-й армии.
В следующий раз поэт попал в Вязьму весной 43-го. Город был разбит и сожжен. Симонов пробовал представить, где же был дом, в котором он провел ту ночь, ребят из армейской газеты, погибших в октябре 41-го в окружении. Но так и не смог: улицы завалило обломками.
Вернувшись с Западного фронта в Москву, он написал «Дом в Вязьме»:
Я помню в Вязьме старый дом. Одну лишь ночь мы жили в нем, Мы ели то, что бог послал, Мы пили, что шофер достал. Мы уезжали в бой чуть свет. Кто был в ту ночь, иных уж нет, Но знаю я, что в смертный час За тем столом он вспомнил нас. В ту ночь, готовясь умирать, Навек забыли мы, как лгать, Как изменять, как быть скупым, Как над добром дрожать своим. Хлеб пополам, кров пополам – Так жизнь в ту ночь открылась нам...
Вязьма давно отстроилась, но среди новых зданий найти тот дом сегодня почти так же трудно, как в 43-м среди развалин. Мы расспрашивали о нем десятки вязьмичей, и они неизменно указывали на старое здание, что стоит рядом с тем местом, где 44 года назад располагалась типография армейской газеты. В доме живут разные люди, по-разному прожившие жизнь, но оказавшиеся сейчас под одним кровом.
– Он и есть, – говорит Анна Николаевна Романенкова, живущая в этом доме уже не один десяток лет. – Я сама интересовалась. В конце 40-х годов дом вновь отстроили, и я въехала сюда.
Анна Николаевна пошла на войну в свои неполные двадцать лет прямо с курсов медсестер. Все четыре года провела в медсанбатах и фронтовых госпиталях. Прошла от Вязьмы до самой Восточной Пруссии, отдавая раненым свою душу и кровь. В самом прямом смысле слова. Мужа потеряла на войне...
Она не помнит, когда именно жизнь открылась ей так, как тем военным корреспондентам, коротавшим 44 года назад ночь в этом доме. Зато память цепко держит тот час, когда она поняла: по-другому жить нельзя.
Было это в один из стылых осенних дней 41-го, когда для одного из раненых срочно понадобился кипяток, но его не было. И Аня со всех ног бросилась в стоявшую рядом деревню. А из-за двери, в которую она постучала, прогремел бас:
– Пошла вон отсюда! Через час здесь будут немцы, и кипятку тебе дадут они.
Она так и осела, ноги сами подогнулись. А из глаз хлынули слезы.
– Наверное, я бы так и просидела в снегу, если бы из соседних хат не выбежали люди, не успокоили, не отвели обратно в госпиталь, дав кипятку и еды в придачу. Сейчас, как вспомню тот бас из-за двери, – мороз по коже. Такое тоже было на войне. Слава богу, я встретила это лишь раз за все четыре года.
С Александром Манеевым мы увиделись во дворе этого же Дома. Хотя ему всего 25, но и он многое успел пережить. В судьбе его было много поворотов. Не было в ней лишь компромиссов.
– ...Так жизнь в ту ночь открылась нам... – задумчиво повторяет он, разглядывая каждое из окон старого дома, точно пытаясь увидеть в одном из них лики фронтовых корреспондентов из 41-го. – А я знаю, когда она открылась мне так, как им. – И он кивнул в сторону дома. – Дело было в Афганистане. Что-то щелкнуло в живот. Как камушек. Расстегнулся на всякий пожарный – решил проверить. И ничего не заметил. Потом уж, некоторое время спустя, почувствовал сильную слабость, а солдаты взвода, которым я командовал, говорят: «А у вас – дырочка». Крови на форме вообще не было: классический случай внутреннего кровоизлияния.
О ранении, полученном во время сопровождения каравана грузовиков с хлебом, Манеев рассказывает очень просто, словно пулю получил не он, а кто-то другой:
– Помню, как меня несли ребята на двух шинелях. Нас здорово обстреливали душманы. Пришлось укрыться в ущелье – идти опасно, оставаться тоже: до утра бы не дотянул. Вскоре слышим – шаги. Это наши бегут. На помощь. Ребята меня вновь подхватили – и вперед, к БТР. Там мне сделали укол. Проснулся уже в части. После операции отправили в Ташкент, где провалялся в госпитале еще два месяца. Затем вернулся опять в Афганистан – сдавать должность, прощаться с ребятами, спасшими мне жизнь. Взаимовыручка – это норма, конечно. Но, знаете, всю жизнь буду помнить, как я, раненный, лежал в БТР. Буду помнить ребят, спасших меня, их лица, на которых не было страха – одна лишь пыль.
Дед его Илья Миронович Манеев, 84 лет, свое отвоевал сорок лет назад. В редкие дни свиданий – старик живет в Чувашии – они с внуком уже на равных говорят о пережитом. И дед, и внук имеют по ордену Красной Звезды.
– Нет, я не сравниваю то, что испытал он, с тем, что увидел я. Совершенно разные масштабы. Но как дед, так и я вынесли из армии нечто очень важное для человека – чувство фронтового товарищества, когда все – пополам. И кров, и хлеб, и судьба.
Я часто думаю над тем, – говорит Николай Осипович Гусев, ветеран Великой Отечественной, – что же такое особенное выносит человек с фронта? Видимо, это уже проверенная готовность в любую минуту отдать жизнь за близких тебе людей. Война действительно отучала лгать и дрожать над своим добром. Да что там над добром – над своей жизнью.
Дождливое утро. Сквозь открытую форточку в комнату медленно заползает густой туман. На Гусеве галифе, заправленные в высокие сапоги, пиджак и светлая рубашка, оттеняющая уже загоревшее на летнем солнце лицо. Гусев вспоминает случай, происшедший с ним близ белорусского города Горки:
– К вечеру выбили мы оттуда немца. Только решил подхарчиться, как вызывает меня комбат: «Сержант, есть приказ о передислокации. Ставлю посему тебе задачу. Смотри на карту: вот пруд, а на берегу пруда найди дом. Погоди, сержант, дома нам мало, – улыбнулся он, – ты найди такой дом, чтоб на стене гитара висела. Чтобы в доме том учительница молодая жила. И чтобы, сержант, от ее красоты дух захватывало. Без этого не возвращайся».
Делать нечего: надо идти выполнять приказ. Беру с собой радиста. Идем. Километр идем. Пять идем. Видим – пруд. «Ну Коля, – кричит радист, – наш комбат как в воду глядел: вон он пруд-то!» И с этими словами бултых в воду. Вынырнул он, раскрыл рот, чтобы воздуху побольше набрать, и не закрывает: «Смотри-ка, Коль, а на берегу-то дом стоит». Я взял горсть песку, растер лицо – не сон ли? Не сон. Ну, думаю, раз колдовство началось, жди приключений. Заходим в дом. А по нему ветерок гуляет, занавесочками играет. В углу дальнем кровать с периной стоит вздыхает, а над нею – гитара-семиструнка. Из дверцы напротив выходит старуха древняя, спрашивает: кто мы такие будем и зачем пожаловали? Назвались и говорим, что место для ночлега ищем: не уступите ли, мол, на ночь? «Как не уступить, конечно, уступим, – улыбается щербатым ртом старуха и кричит: – Маш, выдь сюда!»
И выходит Маша. Бог мой – Маша! У радиста моего от вида красоты такой уши красными сделались. Сам я стою, пилотку комкаю – слова вымолвить не могу.
«Это Маша моя – учительница она, – говорит старуха. – Мы с тобой, Маш, сегодня потеснимся: солдатиков переночевать пустим».
Вообще-то от пруда того до места расположения нашей части полтора часа хорошего хода. Мы ж преодолели обратный путь за двадцать минут: «Товарищ капитан, ваше приказание выполнено!»
Гусев встает и, закинув руки за спину, начинает ходить по комнате.
– Заночевали мы в доме том. А наутро бой был. В тот день и ночь, – продолжает он, – никто из нас не совершил ничего геройского. Но почему-то именно тогда я со всей ясностью осознал, как близки мне мои товарищи. И как близки мне та старуха и ее дочь, которых никогда больше я не встречал. Их дом и тот деревенский пруд. И даже те две луны, что виднелись из окна: одна – на небе, другая – в пруду. Так вот за тот маленький клочок родной земли, за дом, приютивший нас на одну лишь ночь, я готов был отдать жизнь. Знаете, иногда Родина – это единственный деревенский сруб.
...«Я помню в Вязьме старый дом». Живет в нем скромнейший человек, работающий фрезеровщиком на скромнейшем заводе. Зовут его Павлом Никифоровичем Пропаловым. Домашняя библиотека его насчитывает почти семь тысяч томов. Все зачитаны-перечитаны. Из большинства торчат бумажные закладки. Все семь тысяч томов так или иначе связаны с главным делом жизни Пропалова – созданием в Вязьме музея Сергея Есенина. И не где-нибудь, а на квартире самого же Павла Никифоровича. Под музей выделена комната. Одна из трех. В двух других ютится сам Пропалов со своим семейством. Со своими семью тысячами книг...
— Самое странное, – говорит Павел Никифорович, – идея создать в Вязьме музей поэта вызывает у моих соседей больше насмешек, чем предложений о помощи. Мне даже один маститый писатель из столицы прислал письмо: да, дескать, мы слышали о вашей идее, но зачем Вязьме музей Есенина?! Действительно, здесь поэт никогда не был. Ну и что? Пикассо, например, никогда не посещал Москву, но его картины в Музее имени Пушкина висят. Если мы создадим музей Есенина у нас в городе, выиграю не я, а Вязьма. Музей создать — это еще не самое трудное. Преодолеть людское равнодушие – задача посложней. Если бы не первый секретарь горкома Валерий Иванович Атрощенков, я бы так и сидел со своей идеей. Вот видите, уже материалы завезли...
Пропалов приглашает нас в самую просторную комнату своей квартиры, где пахнет опилками, клеем, работой. И бескорыстием. Тут и разместится музей. Гидом будет сам Пропалов.
«Я помню в Вязьме старый дом...» И тех, кто в нем живет.
Пока есть такие люди, Дом будет стоять...

Март 1985 г.


Артем Боровик



Авторы:  Артем БОРОВИК

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку