НОВОСТИ
Кремль ведет переговоры с Моргенштерном. «Это утка», — отрицает Кремль
sovsekretnoru

Детектив с чернильницей

Автор: Александр КАРМЕН
01.05.2003

 
Александр КАРМЕН, Специально для «Совершенно секретно»
Фото из семейного архива

 

Что только люди не коллекционируют! От булавок до самолетов – все зависит от вкуса и возможностей. Мой отец, Роман Кармен, 25-летие со дня смерти которого приходится на конец апреля, не был коллекционером в общепринятом смысле: ни марок, ни спичечных коробок, ни значков, ни живописных полотен у него никогда не было.

Тем не менее некоторые вещи он собирал. Прежде всего сувениры, которые он привозил из своих бесчисленных поездок по стране и миру, – какие-то «деревяшки», «стекляшки», «железки», но всякий раз обязательно связанные с каким-то событием. Фактически он коллекционировал не столько сами безделушки, сколько стоявшие за каждой из них ситуации. А когда было невозможно «притащить в дом» тот или иной предмет, он запечатлевал их на пленке, в фотоснимках.

«Под липами»

 

Таким поистине священным сувениром стала для него вывеска с надписью «Унтер ден Линден» («Под липами»). Это – название главной улицы Берлина. В начале войны, когда до весны 1945 года было еще ох как далеко, он дал себе клятву: достать и привезти домой эту вывеску – как символ нашей победы над фашизмом. И он ее достал – пробитую снарядом или автоматной очередью, привез домой, и, сколько я себя помню, она неизменно украшала холл нашей квартиры на Большой Полянке. Потом перекочевала вслед за ним в его квартиру в доме на Котельнической набережной.

Но путь к этому сувениру, как и к самой Победе, был долог и тернист. Сначала на нем попадались другие указатели.

У отца осталось фото, сделанное не так далеко от Москвы, – установленный гитлеровцами дорожный указатель «Nach Viazma» («На Вязьму»). Вот отец стоит вместе с Константином Симоновым с этой сорванной со столба табличкой после освобождения Вязьмы.

А вот другой снимок. Апрель 45-го. Роман Кармен «ремонтирует» еще один указатель, на сей раз на подступах к Берлину. До осуществления его мечты – вывески «Унтер ден Линден» – остается совсем немного. И в самом деле, пройдет всего несколько дней, и он первым из советских кинооператоров ворвется на броне танка гвардейского корпуса генерала Семена Кривошеина в Берлин и в редких промежутках между сумасшедшими съемками последних дней и ночей войны начнет поиск своего заветного сувенира. Без него он просто не мог вернуться домой. Он облазил всю эту напрочь разбитую Унтер ден Линден, все ее свалки и развалины. Вывески не было. Наверное, менее занятые «коллекционеры» уже позаботились о своих собраниях раритетов.

Кармен был в отчаянии, ведь с каждым днем, даже часом вероятность обнаружить вывеску становилась все меньше: остывшие от последних боев воины сами стали обзаводиться такими памятными штучками. Он поделился своим горем со старым другом, знаменитым мастером фотографии Жоржем Петрусовым, тоже, как и отец, прошедшим почти по всем фронтовым дорогам, запечатлевшим войну так, как это удалось сделать лишь немногим. Жорж жил в нашем доме на Полянке, двумя этажами выше, и, конечно же, знал об отцовской мечте – во что бы то ни стало добыть вывеску главной улицы Берлина. Выслушав сетования друга, он молча полез в какой-то мешок, вытащил из него покрытый пылью и копотью пожаров длинный, замотанный тряпьем сверток и так же молча ему протянул. Так исполнилась отцовская мечта, и символ Победы над гитлеровским фашизмом, символ конца пути, на который Роман Кармен встал еще в 1936 году на испанской земле, прочно и надолго занял свое место в его «коллекции ситуаций».

Отец никогда и никому не рассказывал историю поиска этой вывески и о том, как она попала ему в руки. Все знали, что он привез ее из поверженного Берлина, и все. Петрусов, добрый друг отца, уважая его чувства, тоже хранил тайну. Да и какая разница, каким образом она попала к Кармену, главное – мечта сбылась, клятва была исполнена.

Логическим завершением этой истории стал снимок, сделанный уже в начале 70-х: Роман Кармен под вывеской той же Унтер ден Линден, но уже мирной, давно возрожденной из пепла

Ночь Победы

 

Кинооператор Роман Кармен

Но самый дорогой предмет из этого оригинального «собрания ситуаций» постигла поистине детективная судьба.

Все началось в Карлсхорсте в день подписания Акта о безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии. Вот как описывал эпизод мой отец:

«Несметное количество журналистов, фотографов, кинооператоров – в отведенных им местах... Офицеры в который раз инструктируют нас, сообщают протокол процедуры, строго предупреждают о соблюдении порядка. Как бы не так! Я прикидываю, как в нужный момент пробьюсь в первые ряды, и понимаю, что то же самое на уме у каждого из них. Представляю, какая произойдет свалка!..

В тишине прозвучал холодным голосом произнесенный Жуковым приказ:

– Я предлагаю немецким представителям подойти к нашему столу и здесь подписать Акт о капитуляции.

...Вот тут-то и началась безумная свалка фотографов и кинооператоров. Все ринулись к столу президиума как одержимые, отталкивая друг друга локтями, громоздясь на столы и стулья, забывая о приличии, толкая генералов и адмиралов. Мне посчастливилось прорваться на переднее место, потом меня оттеснили, потом я, кажется, сильно стукнув ручкой от штатива по голове американского адмирала, снова оказался в переднем ряду, одна мысль, одно чувство – снимать, снимать, чего бы это ни стоило, любой ценой, но только снимать!

...Жуков: «Германская делегация может покинуть зал!» Кейтель растерянно, неуклюже поднялся и, торопливо взмахнув жезлом, зашагал в открытую дверь, откуда навстречу ему и его генералам двинулись в зал официанты с шампанским и хрустальными бокалами. Начался банкет...»

Можно ли осуждать киношников, фотокорреспондентов, всю дошедшую до этого часа писавшую и снимавшую братию за то, что они постарались увезти с собой на память хоть какое-нибудь материальное свидетельство своего присутствия при подписании Акта о капитуляции? У кого-то потом находились бокалы с того памятного банкета, ручки, которыми подписывались документы, какие-то листочки со стола, даже кусочки покрывавшего его зеленого сукна и прочие «мелочи», с годами приобретавшие грандиозную цену, прежде всего, конечно же, эмоциональную, историческую.

В 1962 году в преддверии Дня Победы в «Литературной газете» появился очерк знаменитого журналиста Александра Кривицкого, бывшего в 1940-е военным корреспондентом «Красной звезды». Он очень живо описал обстановку той великой ночи и того, как его коллеги (и прежде всего он сам) занялись этим, с позволения сказать, коллекционированием. Меня так и подмывает привести этот замечательный рассказ целиком – столько в нем интересных фактов, милых и забавных зарисовок, полных веселого, самокритичного юмора. Но моя задача иная, и потому ограничусь пунктирным цитированием того, что опубликовал Кривицкий 8 мая 1962 года.

«...Великое часто идет рядом с малым. Драматическое – со смешным. Я не историограф и хочу кое-что рассказать и о своих коллегах, и о себе.

историческая чернильница на столе перед маршалом Георгием Жуковым (Кармен на втором плане)

Во время церемонии мы все работали. Литераторы наблюдали, записывали. Фоторепортеры, кинохроникеры снимали. Но работой все это мог назвать только человек нашей профессии. Со стороны наше поведение выглядело, конечно, полным умопомешательством. Мы, пишущая братия, еще как-то сохраняли более или менее нормальные позы и пристойность.

Кинооператоры же и фотографы безумствовали, они буквально выходили из себя, толкали генералов, садились друг другу на плечи и таким манером двигались вперед, снимая в два этажа, теснились за спинами высших военных чинов, сидевших за главным столом. Роман Кармен, поворачивая длинную ручку съемочного аппарата, легонько ударил по голове английского адмирала сэра Бэрроу. Тот терпеливо снес это и даже понимающе улыбнулся, потирая рукой ушибленное место...

У центрального стола кипела каша, густо заправленная телами и техникой корреспондентов и кинооператоров десяти национальностей. Вавилонское столпотворение по сравнению с происходившим показалось бы сонным менуэтом, учтивой игрой в серсо... Когда мы сгрудились вокруг стола, я чувствовал, что буквально просветлен острой мыслью: стянуть! Во что бы то ни стало стянуть, стибрить, слимонить, сдуть, наконец, просто взять что-нибудь этакое, что можно было бы показывать в Москве друзьям, знакомым и деланно спокойным тоном объяснять: вот, видите ли, это – что «это», еще не знал! – находилось на столе, за которым..

В этом хаосе... я уследил, как главный маршал авиации сэр Артур Теддер, взяв из рук нашего мидовца ручку, передал ее Спаатсу. С этой секунды я нацелился на «объект» и уже не упускал его из виду... Я неотрывно наблюдал за тем, как ручка эта переходит из рук в руки. Ее макали в чернильницу из огромного зелено-мраморного прибора, вручали тому, кто подписывал следующим, и снова макали... Но вот вижу: кто-то подписывает своей автоматической, а моя ручка лежит на сукне недвижимо... Пришпоренный страшным толчком чьей-то могучей руки в спину, полузадохшийся, я оказался у стола и... цапнул ручку.

...Через несколько лет в Москве мне позвонил мой старый товарищ по «Красной звезде» Аркадий Самсонович Ерусалимский. В военную пору, когда я был там начальником отдела литературы и искусства, он командовал иностранным отделом... Видный историк, он в этом качестве присутствовал на церемонии капитуляции в Карлсхорсте...»

Ерусалимский пригласил Кривицкого на ужин, во время которого похвастался ему... ручкой, якобы привезенной им с того памятного события.

«Этой ручкой, дорогой вы сударь мой, союзники скрепляли акт о капитуляции гитлеровской Германии», – сказал Кривицкому хозяин дома.

«Спустя некоторое время я узнал, – пишет далее Кривицкий, – что объявились еще две ручки-претендентки. Их было уже четыре, и они не могли играть между собой матч на первенство. К тому же мне сказали, что где-то в музее лежит совершенно роскошная ручка и под ней надпись, удостоверяющая, что именно она – та самая... Ручки возникали со всех сторон, как «дети лейтенанта Шмидта»...»

И наконец, автор рассказывает о новой встрече с тем же ученым, который во время разговора, коснувшегося все той же темы, неожиданно спросил:

« – Кстати, вы не знаете, что стало с чернильным прибором, который Симонов слямзил в Карлсхорсте?

 

– Какой чернильный прибор? – Я чуть не свалился со стула, вспомнив полупудовую махину из порфира или яшмы на главном столе зала.

– Да, именно этот! Вы разве ничего не знаете о сей акции Симонова, я крайне удивлен. У меня точные сведения, но выдавать источники информации не в моих правилах, сударь мой.

Я ничего не понимал.

Почти весь тот день и вечер мы были с Симоновым рядом. Вот сатана! Но как и когда он мог «увести» это капитальное сооружение? Что же, он в карманы засунул этот чудовищный прибор из шести тяжеленных предметов? Нет, быть не может! А доску упрятал на груди под кителем? Чепуха, ерундистика! Не верю, не верю, как говорил К. С. Станиславский. И потом, ведь о ручке я ему сказал. А ее-то и не хватало в комплекте прибора. И разве я не знаю своего друга? Он выцыганил бы у меня эту ручку в течение суток – максимальный срок, учитывая мою железную силу воли. И наконец, другое. Ну, хорошо, я жалкий клептоман, наступающий на горло собственной песне, но Симонов...

...Эту загадку, – заканчивает Кривицкий свои заметки, – я не разрешил до сих пор. На все расспросы Симонов молчит и улыбается уверенно вылепленной простодушной улыбкой».

Прибор умыкнул я...

 

Помню, в день публикации этого изумительного очерка-воспоминания я пришел домой и застал отца, погруженного в чтение «Литературки». Чувствовалось, что эмоции переполняли его: не удержавшись, он стал читать вслух всем домашним, то и дело отрываясь от текста и дополняя описанную автором царившую в Карлсхорсте обстановку всевозможными колоритными штрихами и деталями, превращавшими это чтение в стереофонический, озвученный участником событий рассказ о забавном закулисье одного из самых драматических событий конца войны.

И вот, подойдя к теме «сувениров», он неожиданно расхохотался! «В чем дело?» – спросил я его. А он, махнув рукой и продолжая смеяться, стал искать записную книжку, потом снял трубку. «Звоню Кривицкому», – пояснил он. «Какая-нибудь ошибка в статье?» – спросил я. «Сейчас услышишь, – ответил он и добавил: – Во-первых, он напутал: у Кости действительно была ручка с того стола, он сам мне хвастался ею в ту ночь...» Телефон Кривицкого долго был занят: как выяснилось, ему звонила «вся Москва», а точнее, «герои» описанной им истории

– Саша! – наконец воскликнул отец. – Это Рима Кармен. Здорово, лилипут (так он называл самых близких и дорогих ему людей. – А. К.). Прочитал я твой очерк...

После обмена восторженными репликами он по-одесски сказал ему:

– А теперь слушай сюда. Предлагаю тебе новую, прекрасную, а главное логичную, прямо в стиле О’Генри, концовку для твоего очерка. Ты же наверняка будешь издавать его в каком-нибудь сборнике. Хочешь знать, как попал к Симонову этот прибор?

 

На другом конце провода наверняка раздалось: «Разумеется!» И тогда отец сказал следующее:

– Этот прибор умыкнул... я! Ведь только я мог это сделать, у меня же была аппаратура, кофры, ящики. Вот в один из них я и упрятал этот прибор. А потом, когда Костя похвастался мне ручкой, которую он, кстати, тоже стащил со стола, – ручек там было несколько, но не все входили в комплект письменного прибора, отсюда и разнообразие их форм – я не удержался, подвел его к одному из моих кофров и показал это сокровище. Надо было видеть его лицо! Саша, ты себе не представляешь! Костя чуть ли не со слезами на глазах стал умолять меня отдать ему этот прибор. Ты пишешь, что даешь себе сутки на его «выцыганивание», я же сломался сразу... Ну, разумеется, мне было жалко! Но ты же помнишь ту ночь, ту обстановку всеобщего счастья, и ты знаешь, как я люблю Костю. Вот я ему и отдал его!

Потом они предались воспоминаниям о тех днях и той незабываемой ночи. То и дело раздавались слова: «А помнишь...» – и за ними следовало то, что было известно только им да их коллегам, «писавшим и снимавшим», прошагавшим под огнем эту войну от ее первого дня до последнего.

И снова возвращаюсь к воспоминаниям отца, к тем словам, которыми он завершает свой рассказ о событиях в Карлсхорсте.

«В четвертом часу утра мы вышли во двор. Над Берлином брезжил рассвет. Мы шли к своим машинам, о чем-то говорили, складывали аппаратуру и пленку. То, что произошло этой ночью, с трудом умещалось в сознании. Война стала за эти четыре года нашей жизнью, нашим существованием. И вот она закончилась этой ночью. Это была последняя ночь войны. Об этом сейчас гудят телеграфные провода, весть несется над истерзанными, испепеленными полями Европы, заходит в дома, стучится в сердца.

9 мая 1945 года мы встретили первый рассвет мира в городе Берлине. Рассвет, который будут благословлять до конца своих дней и те, кто остался в живых после четырех лет войны, и те, кто родился в ту ночь».

Не знаю, изменил ли впоследствии Кривицкий свой очерк – он ведь публиковал его в «Знамени» и, возможно, отдельной книжкой воспоминаний о военных годах. Я же, готовя эти заметки, по совету Генриха Боровика обратился к друзьям в «Литературку». Буквально через час мне позвонили: «Приезжай за копией». Я был счастлив. И не только от того, что наконец обнаружился столь дорогой мне очерк, навевающий столько воспоминаний об отце, но и потому, что я смог – пусть кратко – ознакомить с ним читателей, напомнить об этом славном, хотя и курьезном эпизоде героической летописи нашей журналистики, нашей истории и истории моей семьи...

Моя же попытка напасть на след прибора пока успехом не увенчалась. Я обратился к родственникам Константина Михайловича Симонова. Дома у него об этом эпизоде вообще не знали, статью Кривицкого не читали, того письменного прибора ни в городской квартире, ни на даче не оказалось. Не исключаю, что Константин Михайлович передал его вместе со знаменитой ручкой в один из музеев (не та ли это «совершенно роскошная»?).

Так что точка в истории с прибором не поставлена...

 


Авторы:  Александр КАРМЕН

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку