НОВОСТИ
Банкет в день траура. Мэр шахтерского Прокопьевска продержался в своем кресле несколько часов (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Дело о пропавшем младенце

Автор: Лариса КИСЛИНСКАЯ
01.12.2001

 
Борис РУДЕНКО,
писатель

По сравнению с Москвой Уфа кажется эталоном законности и порядка. Предприниматели тут не платят бандитам рэкетирскую дань и о взятке налоговому инспектору думают в самую последнюю очередь. Над каждым уфимским рынком развевается республиканский флаг, ясно показывая, кто в городе хозяин, поэтому башкирские колхозники спокойно торгуют своей картошкой, а кавказцы – орехами и курагой, не опасаясь рейдов скинхэдов, которых в Уфе, собственно, и в помине нет. Так что простому народу тут живется спокойней. Если, конечно, народ этот хорошо помнит, что он – простой...

ИВАНОВЫ ЖДАЛИ РОЖДЕНИЯ ВТОРОГО РЕБЕНКА. Беременность протекала на удивление легко (Светлане исполнилось 39 лет), и ничто не обещало беды. Но когда перевалило за 24 недели, при очередном посещении консультации УЗИ показало маловодие. Светлану направили в 17-ю городскую больницу. Чувствовала она себя вполне нормально и ложиться в стационар поначалу отказалась. Но еще через неделю, ощутив неясные тревожащие симптомы, сама пришла в приемный покой. Семь дней лежала на сохранении, а 12 июня 2000 года врачи были вынуждены сделать Светлане операцию «кесарево сечение».

Семимесячный ребенок родился живым. Операция длилась несколько часов, и все это время он лежал на столе под лампой, прикрытый пеленкой. Унесли его в отделение реанимации, как и полагается недоношенным, лишь к концу дня. На следующее утро Светлане сказали, что с ребенком все нормально, он принял первое кормление и отторжения пищи нет. Но... Тут и началась странная и трагическая цепь событий, конца которой не видно и по сию пору.

Поначалу принимавшая вместе с врачами роды медсестра-акушерка сообщила Светлане, что ребенок при рождении имел рост 42 сантиметра и вес 860 граммов. Цифры странные – с таким ростом ребенок должен бы весить на килограмм больше, – но именно они указаны в одном из решений Орджоникидзевского районного суда (судебных заседаний по этому делу состоялось несколько). Муж Светланы Александр на следующий день видел ребенка в окно барокамеры и отметил, что хотя тот и был меньше их первенца (что естественно), но пропорции имел вполне нормальные для новорожденного. Светлану удивило, что у нее не брали молоко, хотя врачи ежедневно информировали, что кормление ребенка проходит нормально. На ее вопрос ответили: ладно, завтра начнете кормить грудью. Но назавтра – это был пятый день, суббота, – Светлане сообщили, что ребенок умер.

Что чувствует в такие минуты мать, понятно. Кое-как справившись с ударом, Светлана сказала, что хочет взять тело сына и похоронить. Вначале лечащий врач, потом старшая сестра стали убеждать женщину, что требовать тело ребенка она не может, что по закону (?) больница не обязана выдавать трупы семимесячных детей, да и вообще к чему ей эти хлопоты, ведь за похороны придется платить рублей триста.

(Не знаю, на какой закон ссылались медики, отыскать его мне не удалось. Зато мне хорошо известно, что для московских роддомов проблема имеет совершенно противоположный знак. Невостребованные тела умерших младенцев действительно хоронит больница, что при нищенском бюджете нашей медицины не так уж и легко. К тому же оформление отказа обязательно сопровождается распиской роженицы.)

Уговоры не подействовали, Светлана стояла на своем: «Живого его не видела, так хоть на мертвого дайте посмотреть». Но странности в этом деле только начинались. Тела ребенка мать так и не увидела. А в морге им сообщили, что захоронение уже состоялось. Было это в среду. Каждую неделю в этот день, как сказали в больнице, из морга увозят на захоронение умерших младенцев и абортные остатки. Когда и как увезли тело их малыша, загадка: Светлана и Саша пришли в морг рано утром, еще до его открытия. И все равно опоздали.

НО НЕ БУДЕМ ТОРОПИТЬСЯ С ВЫВОДАМИ. Вначале перечислим факты. А факты таковы. Справку о смерти младенца Светлане давать не хотели. И бюллетень выдали не в связи с родами, а по аборту. Понятно почему: если аборт – никакого ребенка в принципе быть не могло. Только после того как она пригрозила обратиться в суд, больничный лист переделали. Справку Светлана, в конце концов, тоже получила. Но, когда прочитала, пришла в ужас. В документе говорилось, что родившийся недоношенным и умерший в результате внутриутробного сепсиса ребенок имел рост 35 сантиметров и весил 870 граммов.

В любом учебнике гинекологии говорится, что пораженный сепсисом младенец ежедневно резко теряет в весе. Сын Светланы к моменту смерти в весе даже прибавил. Врачи больницы объясняли: потому что все время был под капельницей. Может быть. Хотя консультировавшие меня акушеры утверждают, что подобное маловероятно. Но вот как объяснить огромную разницу в росте – семь сантиметров?

Тут нужно привести еще один факт, тоже зафиксированный документально. В том же морге находился трупик младенца, также рожденного недоношенным, примерно таких же размеров, как в справке, выданной Светлане. Его не забирали, и он лежал там более месяца. С захоронением никто не торопился. Как потом сообщили Светлане в больнице, оба тельца похоронили одновременно, составив соответствующий протокол, который затем был приобщен к материалам судебного дела. В протоколе значилось, что непосредственно перед захоронением тела были предъявлены работникам кладбища.

Где именно похоронили ее сына, Светлана узнала с большим трудом. С мужем и друзьями разыскала могилку, поговорила с рабочими. Нет, никто из них никаких тел не видел. «Да и не надо нам этого. Наше дело вырыть могилу, а потом зарыть...»

Подобрать подходящее слово для определения того, что происходило, сложно. И дело тут не в ограниченных возможностях русского языка. Для кого-то, возможно, все это было обыденным и привычным. Для Светланы и Александра – мутным и страшным. Ведь все действия работников больницы словно бы были направлены на то, чтобы надежно скрыть какую-то тайну, связанную с рождением и смертью их сына. Да и умер ли он? Не потому ли им не показали его тело, что Александр видел сына живым и обязательно заметил бы возможную подмену? Согласитесь, совершенно естественный вопрос и вполне логичное допущение.

А что, если сын жив? Надежда на это постепенно перерастала у Светланы в уверенность. Значит, прежде всего нужно доказать, что тела сына в безымянной могиле нет. Светлана бросилась по инстанциям – милиция, прокуратура, аппарат уполномоченного по правам человека... Поначалу ее везде обнадеживали, вроде бы начинались какие-то проверки. А затем все словно уходило в песок. Странно. Не так уж много нужно было сделать, чтобы расставить все точки над «i». Вскрыть могилу, провести необходимую экспертизу. Тем более что у Светланы и Александра есть друзья – местные предприниматели, горячо им сочувствующие и готовые оплатить труд экспертов. Почему же этого не сделали?

ЕСТЬ ОТВЕТ, КОТОРЫЙ СРЕДИ ВСЕХ ПРОЧИХ КАЖЕТСЯ МНЕ НАИБОЛЕЕ ВЕРОЯТНЫМ: на Светлану и ее проблемы всем было попросту наплевать. Кто они такие, эти Ивановы? Обыкновенные работяги, которым несть числа. Органам и так хватает дел. Пусть Уфа не Москва, но и тут случаются убийства, разбои и грабежи. Тем более что всякий раз дававшие объяснения врачи убедительно доказывали, что преждевременно рожденные дети весом менее килограмма выживают только в пяти процентах случаев, что разночтения в росте и весе младенца объясняются небрежностью в записи, а поведение Ивановой, ее нелепые фантазии – всего лишь послеродовой психоз.

Cветлана обратилась в суд. Заседание суда было недолгим, и судья Р. Мухамедьярова вынесла определение о проведении эксгумации и назначении судебно-медицинской экспертизы. Однако в определении не было указано, кто, собственно, должен проводить эксгумацию. И это стало совершенно непреодолимым препятствием. Воспитанный на отечественных и зарубежных детективах россиянин удивится: чего ж тут сложного?! И будет прав. В самом деле, процедура вполне доступна пониманию даже начинающих юристов. Должностное лицо – судебный исполнитель, следователь или участковый инспектор, – выполняя судебное решение, организует комиссию из эксперта, представителей кладбища и понятых. Рабочие раскапывают могилу, а содержимое передается экспертам бюро судебно-медицинских экспертиз. Так должно быть, так бывает. Но только не в нашем случае.

Судья ушла в отпуск, потом захворала, а бумаги гуляли по кабинетам и инстанциям. Никто выполнять решение суда не спешил, всякий раз ссылаясь на допущенную неточность. Светлана стучалась в ведомственные двери без всякого результата, укрепляясь в мысли о заговоре с целью навсегда скрыть похищение – теперь она уже не сомневалась – ребенка.

На деле это и был заговор, чиновничий заговор равнодушия против маленького человека. Хотя подавляющее большинство заговорщиков о Светлане Ивановой ведать не ведали, да и теперь, пожалуй, не подозревают о ее существовании

Так минуло три месяца. Когда судья, наконец, снова появилась на работе, Светлана подала иск вторично. На этот раз вынесенное Мухамедьяровой решение было прямо противоположным: в ходатайстве об эксгумации и экспертизе отказать. В отличие от первого это судебное заседание проходило бурно. Дело в том, что вконец измотанная волокитой Светлана заявила: «Требую провести эксгумацию, а если не хотите – пусть больница возместит моральный ущерб в размере 500 тысяч рублей». Вряд ли больница нашла бы такую сумму, и Светлана это понимала. Не деньги ей были нужны, а ребенок. Она просто попыталась надавить на ответчика. Но судья ухватилась за возможность увести процесс с неприятного для нее направления и сконцентрировала внимание именно на моральном ущербе.

«Вы подтверждаете свое требование о возмещении ущерба?»

«Я хочу, чтобы провели эксгумацию и экспертизу. Я хочу знать, кто похоронен в могиле...»

В какой-то момент Светлану подвели нервы.

«При обсуждении данного ходатайства (об эксгумации. – Б.Р.) в судебном заседании судом было оно отклонено. Иванова без разрешения суда перечеркнула протокол, самовольно внесла запись, расписалась и покинула зал судебного заседания. В связи с неуважением к суду был составлен акт, вынесено постановление о наложении штрафа 100 рублей в отношении Ивановой в доход государства...» (Из решения Орджоникидзевского районного суда города Уфы от 11 сентября 2001 года.)

На этот раз казенная машина сработала оперативно. Уже через несколько дней судебные исполнители взыскали со Светланы штраф.

Судье Мухамедьяровой я намеревался задать только один вопрос: почему Ивановой отказали в проведении эксгумации?

– По гражданским делам эксгумация не проводится, – ответила судья.

– Но это же не совсем верно, – осторожно возразил я. – А как же дела о признании факта смерти? Идентификации останков жертв катастроф при назначении пенсии родственникам погибших?

– Верховный суд республики меня поддержал, – сказала судья после небольшой паузы.

– Как же теперь быть Ивановой?

– Ей нужно обращаться в прокуратуру или милицию...

Больше спрашивать, в сущности, было не о чем, и я отправился в 17-ю больницу в надежде, что там ситуацию удастся как-то прояснить.

ЗАВЕДУЮЩАЯ РОДИЛЬНЫМ ОТДЕЛЕНИЕМ, назначенная недавно, об истории со Светланой, конечно же, слышала, но деталей не знала. Поэтому беседовали мы с юристом больницы, сопровождавшим дело с самого его зарождения.

– Скажите, – спросил я, – почему Ивановым не отдали труп ребенка?

– Видите ли, ребенком мы его как таковым не считаем, – мягко ответил юрист, имеющий два образования – юридическое и медицинское.

– Как это так? – не понял я.

– По медицинским показаниям это, скорее, послеродовой материал, не более. Поверьте, такова официальная позиция медицины. Такие дети в принципе нежизнеспособны.

– Но он же жил почти пять суток!

– И тем не менее. Мы даже не выписывали свидетельство о рождении. Оно выписывается только после семи дней жизни.

– Но... – ошеломленно начал я, – хотя, не будем спорить, я не медик. Так почему же его все-таки не отдали?

– Иванова сама отказалась его забирать, – объяснил юрист.

В этот момент я перелистывал папку с документами по делу Светланы Ивановой, предупредительно врученную мне самим юристом, и неожиданно для себя наткнулся на листок с рукописным текстом – объяснительная.

– Позвольте, позвольте, но вот же... старшая медсестра родильного отделения своей рукой пишет, что накануне выписки Иванова обратилась с просьбой отдать тело ребенка для похорон...

Растерянность отразилась на лице юриста. Впечатление было такое, что он не знал об этом листке. Или забыл вырвать его. Впрочем, довольно быстро он взял себя в руки и стал объяснять, что с невыдачей тела произошла досадная накладка, за которую больница расплачивается нервотрепкой уже больше года. Я спросил о странной разнице в антропометрических показателях ребенка. Это тоже неприятная неточность – был ответ – такое случается не только в 17-й больнице. К сожалению, заключил беседу юрист, проблема в том, что у Ивановой послеродовой психоз, мы все ей очень сочувствуем, но она верит в то, что придумала сама, и разубедить ее невозможно...

Тут не могу обойтись без комментария. Находясь в командировке в Уфе, я общался со Светланой Ивановой и ее семьей несколько дней. Уравновешенная, разумная и очень мужественная женщина – такой я ее воспринял. То, что у нее и у ее мужа Александра болит душа, – очевидно и понятно. Разве может быть в такой ситуации иначе, если человек нормален? Но между болью души и душевной болезнью есть огромная разница. И это обязаны понимать не только психиатры, но и представители других медицинских специальностей

Мы с юристом еще немного поговорили, сойдясь на том, что эксгумация и экспертиза помогли бы окончательно разрешить ситуацию.

– Только вряд ли экспертам удастся что-то обнаружить, – заметил мой собеседник. – Прошел год, а тельце-то меньше килограмма весом. Там уже, наверное, ничего не осталось...

Возражать я не стал, хотя в силу своей бывшей милицейской профессии знаю достоверно: образец для проведения генетической дактилоскопии в этой могилке можно отыскать и не только через год. Разумеется, если у ищущего будет на то желание.

ПАРАДОКС ВРЕМЕНИ, ИЛИ НАШЕГО ГОСУДАРСТВА, или вообще человеческий парадокс: люди много лучше власти, под которой ходят. Знакомые и незнакомые не только сочувствовали Светлане – они ей помогали. О предпринимателях, готовых оплатить проведение экспертизы, я уже говорил. Адвокат бесплатно консультировал ее и помогал составлять документы. Работники кладбища, узнав историю Светланы, предложили за свой счет поставить на безымянной могилке оградку и крест. Глава местной церковной епархии архиепископ Никон поручил своему представителю обратиться по делу Светланы к президенту Башкирии Муртазе Рахимову. Она и сама ходила в приемную президента: ее приняли, выслушали, пообещав разобраться. Точно так же, как и во всех других кабинетах.

Поверив, что ее сын не умер, Светлана пыталась отыскать его самостоятельно, любыми путями. Обращалась и к экстрасенсам. И те уверяли, что сын жив, что он обязательно найдется. Бог им судья, но у кого бы на их месте повернулся язык утверждать противоположное! В то, что ребенок жив, верят все друзья и знакомые семьи Ивановых...

Встреча с одним из экстрасенсов добавила в историю изрядный замес мистики. От своего знакомого Светлана узнала, что в Уфе консультирует некая Малика, будто бы даже личный экстрасенс президента, знакомый через несколько дней сообщил Светлане ее адрес. На приеме Иванова услышала от ведуньи странные вещи. Мол, ребенок был незаконнорожденным, а сама Светлана, прижив его без мужа, слишком много пьет и гуляет, за что и несет наказание свыше. Но при всем при том Малика совершенно точно – будто видела медицинскую справку – назвала заболевания, ставшие причиной смерти малыша.

Возможно, ясновидение имеет место быть, не знаю, убедиться в том мне в жизни не выпадало случая. Зато догадываюсь, что организовать подобную «проницательность» не так уж трудно. У экстрасенса было достаточно времени, чтобы подготовиться к визиту Светланы без помощи высших сил, проконсультировавшись по интересующему вопросу в той же 17-й больнице. Беда в том, что в результате этого визита Светлану измучила мысль: если Малике так хорошо известно содержание медицинских справок, не причастна ли она к исчезновению ребенка?..

НЕ ХОЧУ ДАЖЕ ЗАГАДЫВАТЬ, найдется ли сын Светланы живым ли, мертвым ли. Вся эта история соткана из неясностей и загадок, объяснять которые с одинаковым успехом можно и потрясающим равнодушием к человеческой трагедии, и преступным расчетом.

Но если вдруг предположить, что где-то в родильных домах действительно похищают детей, то внешне это должно выглядеть именно так, как произошло с ребенком Светланы Ивановой. И уж только по одной этой причине, казалось бы, логично рассчитывать на соответствующую реакцию уфимских правоохранительных структур.

Начальник уфимского Бюро судебно-медицинской экспертизы Чернов, крупный, жизнерадостный человек, у которого я выяснял некоторые детали происходящего, уже прощаясь, на пороге кабинета спросил: а чего вы, собственно, хотите добиться?

– Определенности, наверное, – ответил я. – Чтобы все встало на свои места.

– То есть эксгумации?

– Ну да.

– А если в могилке вообще ничего нет? – вдруг спросил Чернов.

– Тогда, полагаю, это только начало всей истории.

– В том-то и дело, – ответил Чернов.

Он произнес это с такой странной интонацией, что о смысле ее я думаю до сих пор.


Авторы:  Лариса КИСЛИНСКАЯ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку