НОВОСТИ
Все найденное у ставропольского начальника ГИБДД добро уйдет в доход государства
sovsekretnoru

Давид Тухманов

Автор: Андрей СУХОМЛИНОВ
01.12.1999

 
Беседовала Елена СВЕТЛОВА,
обозреватель «Совершенно секретно»

«Мы мечтали, чтобы наши песни звучали по радио и на улицах их пели пьяные»

«Последняя электричка», «Соловьиная роща», «Эти глаза напротив», «Мой адрес – Советский Союз», «Я люблю тебя, Россия», «День Победы» – неполный список тухмановских шлягеров. Композитор сочинил около трех сотен песен.

Он буквально ворвался в музыкальную жизнь страны, свежие мелодии напевали все поголовно, диски «Как прекрасен этот мир» и «По волне моей памяти» расходились миллионными тиражами, которых все равно не хватало. И вдруг – тишина. Человек, создавший музыку для нескольких поколений, исчез. Поползли слухи: эмигрировал, бедствует, играет под чужой фамилией в ресторане...

– Давид Федорович, говорят, что для создания легенды о человеке необходимы два условия: общественный интерес и минимум информации. Похоже на ваш случай.

– Минимум информации объясняется моим стеснительным характером. Кроме того, я всегда считал свою профессию закадровой. А интерес других людей, конечно, тешит самолюбие. Я счастлив, что в России меня любят и вспоминают мои песни.

– Юные музыканты, помимо восхищения, вызывают сочувствие. Вместо того чтобы гонять в футбол, ходить в кино или висеть на телефоне, они вынуждены часами играть гаммы и разбирать ноты. Или вы были примерным мальчиком, которого не приходилось силой усаживать за инструмент?

– Отнюдь, таким мальчиком я не был. Но родители, особенно мама, очень хотели, чтобы я был музыкантом. Мама в свое время училась в Институте Гнесиных и ждала, что я пойду по ее следам. Это причина, почему я не учился в консерватории. В семье даже не полагалось думать о чем-то другом. Мне хотелось гулять со сверстниками. Меня больше интересовала техника, свои мечты я реализовал позднее, когда стал заниматься звукозаписью. Так что прилежанием я не отличался. Мне было скучно, не хотелось упражняться на фортепиано, поэтому пианиста из меня не получилось. В Институт Гнесиных я поступал на теоретико-композиторское отделение. Пятерками не блистал, в воспитательных целях мне ставили даже двойки, хотя у меня всегда были замечательные музыкальные способности.

– «Последнюю электричку» вы сочинили в двадцать три года, песня сразу стала шлягером. Помните, как она родилась?

– Мы тогда очень дружны были с Михаилом Ножкиным, разъезжали по концертам, где он пел свои куплетики, а я сидел за роялем. Мы мечтали, чтобы наши песни звучали по радио, чтобы на улице их пели пьяные. «Последняя электричка» написалась легко, играючи.

– Что вы ощущали, когда вокруг пели ваши песни? Не хотелось крикнуть: «Я – автор!»?

– Мне было даже приятно, что окружающие не знали о моем авторстве. Успех удивлял, окрылял. Порой был неожиданным. Например, я никогда не думал, что романс «Напрасные слова», который спел Малинин, будет популярным.

– Вы сочиняли в расчете на конкретного исполнителя?

– По-разному. Мне нравился голос Валерия Ободзинского. С моих вещей начал карьеру Валерий Леонтьев. Мы с ним испытывали большие трудности, потому что в ту пору певцы с его манерой исполнения не всегда принимались на телевидении. Бывало, приготовим номер, отрепетируем, запишем, а потом товарищ Лапин, который тогда руководил Гостелерадио, будучи в дурном настроении, брал большие ножницы и вырезал целые куски. Раздражала прическа Леонтьева, не нравилось, что он лишний раз поворачивался вокруг своей оси. Валерий вспоминал, как его заставляли неподвижно стоять перед камерой в костюме и галстуке, чтобы потом не вырезали из эфира.

– Известно, что песня «День Победы», которая и сегодня трогает до слез, не сразу попала в эфир. К словам поэта Владимира Харитонова претензий не было, зато в мелодии музыкальные идеологи находили отголоски танго и фокстрота...

– Да, песню не приняли на конкурсе к тридцатилетию Победы, который был объявлен в Союзе композиторов. Она прозвучала в прямом эфире в концерте ко Дню милиции. На мой взгляд, история с песней – недоразумение, но оно демонстрирует возможности той системы.

– Скажите, Давид Федорович, вы были богатым человеком?

– Относительно людей, которые ходили на работу и жили на зарплату, безусловно. Но по сравнению с моими коллегами на Западе, чья музыка пользовалась таким же успехом, как моя, меня нельзя было назвать богатым.

– Но атрибуты обеспеченной жизни у вас имелись?

– Безусловно. Был какой-то набор, который назывался «мечта обывателя». Квартира в центре, дача в Абрамцеве, двадцать первая «Волга» горчичного цвета...

– Вы были кумиром публики. Успех притягателен, особенно для женщин. Признайтесь, Давид Федорович, у вас много было поклонниц?

– Это мне неизвестно. Искусство состоит из двух вещей: собственно искусства и успеха, который к нему прилагается.

– Но письмами вас заваливали?

– Писем от женщин было много, но я на них не отвечал. Я боялся своей жены.

– Невозможно поверить...

– Что я боялся? Пятьдесят процентов мужчин боятся своих жен.

– Она была такая ревнивая?

– Все жены ревнивые.

– Может быть, вы таких женщин выбираете?

– Или они меня.

– Меня поражало какое-то несовпадение вашего облика с музыкой, которая была настоящим прорывом в будущее. Автора модных шлягеров невольно представляешь себе манерным щеголем, с непомерным самомнением, каждым словом и жестом подчеркивающим свою исключительность. Вы никогда таким не были.

– Я произвожу впечатление скромного человека. На самом деле это понятие не совсем правильное. И, к сожалению, та скромность, которая, как нас учили в школе, украшает человека, в сегодняшней жизни почти порок и очень мешает делу. Нам говорили: «Не хвали себя, пусть о тебе другие скажут». Когда я приехал на Запад, понял, что этого можно прождать всю жизнь. Здесь все о себе говорят самое лучшее. Они нескромные люди? Но они прекрасно воспитаны, умеют вести себя в обществе. Это свободные люди. Им даже мысль в голову не придет, что нескромно себя расхваливать. Просто другие точки отсчета. В нашей скованности в какой-то мере виноват «железный занавес», советский режим. И если вы спросите меня, кто мой любимый композитор, скажу, что я сам. А почему я должен любить кого-то еще? (Смеется.)

– А почему вы оказались именно в Германии?

– Это чистая случайность. Так повернулась судьба. Сыграли роль личные мотивы. Но я не являюсь эмигрантом ни в каком смысле этого слова. В Германии удобнее работать, поэтому большую часть времени я провожу там.

– Правда ли, что вы играли в ресторанах?

– Время от времени. И если сейчас мне предложат месяц или пару недель поиграть в ресторане, может быть, не откажусь. В зависимости от того, выгодно это или нет.

– Знали бы немцы, запивающие айсбайн пивом, кто для них играет... Вы испытывали какой-то дискомфорт?

– Когда я пересек границу, сразу сказал себе: «Не надо из себя воображать. Меня здесь никто не знает. Не буду же всем рассказывать, что я в России знаменитый композитор». В ту пору игра в ресторане считалась работой второго сорта. Это тяжелое и малоприятное занятие. Если вы выступаете в концерте, внимание всех людей приковано к вам. Вы пробыли на сцене десять – пятнадцать минут, спели две-три песни – аплодисменты, цветы. В ресторане играешь три-четыре часа с небольшими перерывами. Люди сидят и разговаривают, в какую-то секунду отрываясь от тарелки и слушая тебя. Феномен этой работы заключается в том, что музыка должна и не должна быть. Хочу заметить, что сегодня в Германии работа пианиста в ресторане или в лобби отеля оплачивается не меньше, чем труд среднего служащего, учителя или инженера, и пользуется таким же уважением. И здесь, в России, будет так же.

– Ваша жена – музыкант?

– Да, она певица, пианистка. Это моя вторая жена. Мы познакомились в Германии.

– Как вам кажется, поп-музыка интернациональна?

– Для классики никаких барьеров не существует. А поп-музыка интернациональна в Европе и в Америке. «Железный занавес» нас очень отдалил от мировых музыкальных процессов. На Западе не знают русских песен и не хотят знать. Дело в том, что поп-музыка завязана на коммерции, даже при советской власти этот жанр в какой-то мере обслуживал потребителя. Попробуйте открыть в Германии завод по производству посуды. Инвестируйте деньги, выпускайте конкурентоспособную продукцию – ничего не получится. Невыгодно будет. То же с поп-музыкой. Чтобы продвинуть русскую звезду, надо вложить деньги в ее известность. Не может Алла Пугачева стать популярной в Европе без правильной раскрутки. Не говоря уж о том, что люди любят слушать песни на своем языке. Поп-музыка мирового класса традиционно звучит на английском языке.

– Я наивно думала, что хорошая мелодия легко пробьет себе дорогу.

– Чтобы мелодия показалась хорошей, надо сто раз проиграть ее по телевизору и по радио. Я говорю не об искусстве, заметьте, а об организации индустрии в области поп-жанра.

– А вам нравится петь?

– У меня от природы нет хорошего голоса, но пою с удовольствием. Когда люди слушают, они не очень замечают, какой у меня голос. Тем более что пою я правильно.

– Давид Федорович, вы совершенно положительный человек. Не курите, не пьете особенно.

– Да, особенно...

– Нам порой кажется, что люди искусства, тем более музыканты, немножко другие, как бы не от мира сего...

– Людей ненормальных немало, но их не так видно, как певцов или композиторов.

– Нужно ли вам находиться в состоянии влюбленности, чтобы писать музыку?

– Нет, я профессионал, мне не нужны экстремальные состояния.

– Можете сочинять в любых условиях?

– Элементарные условия должны быть, конечно. Мне нужны хотя бы покой и тишина. Здесь, в Москве, я не могу работать. Окна выходят на Садовое кольцо, если их открыть, мы с вами просто не услышим друг друга.

– А путешествовать любите?

– Не очень. В свое время много ездил, побывал чуть ли не во всех уголках Советского Союза. Помню свою первую поездку на Запад – во Францию. Страна мелькала в окне туристского автобуса. «Железный занавес» создавал ощущение запертости. Ты не мог купить билет и куда-нибудь поехать. Возможно, это и не нужно было, но человеку необходима свобода, хотя бы ее сознание.

– К вам не обращаются наши поющие звезды с просьбой написать для них песню?

– Конечно, обращаются. Но я не вижу в этом особого интереса. Сейчас все изменилось. Композитора не объявляют.

– Но ведь песня стоит дорого?

– Может быть, здесь дорого, но вы, можно сказать, не платите за квартиру, не тратитесь на медицинскую и автомобильную страховку, бензин чуть ли не в пять раз дешевле. Страховочный пакет в Германии стоит несколько миллионов марок. Машина мне обходится в тысячу-полторы марок в год. Это страхование обязательно для всех. Если вы причините человеку увечье, всю жизнь будете платить ему пенсию. Жизнь там стоит дороже. Две тысячи долларов, которые какой-нибудь Киркоров мне заплатит за песню, я проживу за месяц. Ну, назовет даже мою фамилию. Что, мне это популярности прибавит?

– Но разве вам не обязаны платить процент с каждого исполнения песни?

– Обязаны, но не делают этого. Во-вторых, тарифы сохранились еще те, что были при советской власти. Это копейки. Ну, набежит пятьдесят долларов в месяц. Зачем я буду заниматься коммерческим искусством, если на этом не заработаешь? Уж лучше посвятить себя серьезной музыке, которая мне интересна.

– Над чем вы сейчас работаете, помимо заказов от радиостанций и киностудий? Пишете кантаты?

– Кантаты. Просто камерную музыку.

– Кто будет ее исполнять?

– Какая разница? Песню мы должны писать на фамилию. Для Малинина, Киркорова. А здесь «адреса» другие: тенор, баритон, бас. Конечно, лучше, если это будет Паваротти...

– Но если вы легко сочиняете песни, почему бы не подарить публике новый шлягер?

– Это мое дело, сколько времени уходит на создание песни. Я растрачиваю свою энергию. Пятнадцать лет назад я мог месяц ночей не спать, чтобы придумать ту или иную песню. Но тогда Ободзинский спел, по радио исполнили, во всех ресторанах поют – деньги капают. Это была коммерция, пусть и уродливая, по-советски. А сейчас один певец споет, другой уже не будет – нельзя, у первого эксклюзивные права. Выпустили диск тиражом пять тысяч экземпляров, отдали мне мой процент. А еще миллион напечатали сами и продали где захотели. Я их проверю? Нельзя сразу взять и выложить сто тысяч за песню, доход идет за счет массовости. «Титаник» вышел, эта скучная песня тысячу раз прозвучала, получили миллион, и всем хватило. Так работает развитая индустрия.

– Когда будет востребована серьезная музыка? Может быть, вы пишете сейчас в стол?

– Нет, не в стол. Эта музыка не для Киркорова, не для Рода Стюарта, не для Майкла Джексона. Она для тенора. Пройдет пять – десять лет... Рано или поздно она прозвучит.


Авторы:  Андрей СУХОМЛИНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку