НОВОСТИ
Кремль ведет переговоры с Моргенштерном. «Это утка», — отрицает Кремль
sovsekretnoru

Чем же я плоха?..

Автор: Лариса КИСЛИНСКАЯ
01.06.1999

 
Беседовала Елена СВЕТЛОВА
Фото из архива

Ирина Мирошниченко

Так получилось, что я позвонила ей первого апреля. Она засмеялась: «Это не первоапрельская шутка? Тогда с удовольствием!» Если бы я только знала, что в течение почти двух недель каждый день, ровно в десять утра, уже по памяти буду набирать телефонный номер, чтобы услышать: «Позвоните мне после трех». А после трех такой знакомый, с легкой колокольной хрипотцой голос пообещает: «Завтра обязательно встретимся, позвоните в десять». И не поверила, когда раздалось долгожданное: «Приезжайте!»

...Белые волосы рассыпаны по плечам, модная куртка, кожаные брюки, маленький рюкзачок за спиной. Густо-розовая помада эффектно очерчивает гордую линию губ. Сногсшибательный маникюр, как последний штрих. Народная артистка России Ирина Мирошниченко выпархивает из подъезда, заводит свой синий «мерседес» и устраивает на переднем сиденье корзинку для неразлучной таксы Ники. Мне ничего не остается, кроме как расположиться сзади. Собачка прыгает мне на колени. Актриса эффектным движением откидывает волосы с лица и говорит: «Включайте свою машинку».

– Позволяете себе краситься за рулем?

– Обычно на светофоре. Раньше мне приходилось поворачивать зеркало заднего обзора, это было неудобно. А теперь я заказала вот это. – Показывает зеркальце с подсветкой, установленное на уровне лица. – Впрочем, краситься можно и на ощупь.

...Краситься на ощупь, наверное, можно, но вести интервью, не видя ни глаз собеседника, ни его реакций, довольно затруднительно. Надеюсь, что голос актрисы пробьется сквозь шум московских улиц, и утешаю себя тем, что мы, как планировалось, побеседуем на Поклонной горе, но по дороге намерения Ирины Мирошниченко меняются, и она решает заехать в магазин «Свет», чтобы подобрать синие бра в тон люстре.

– Ирина Петровна, одна из ваших первых ролей – Мария Магдалина в картине Андрея Тарковского «Андрей Рублев». Для многих актрис заплакать в кадре – проблема, но ваши слезы были такими настоящими.

– Я думаю, что умение плакать – не самое большое достояние актрисы. Есть актрисы плачущие, жалеющие на экране себя, у них это легко происходит. Мария Магдалина была одной из моих первых ролей в кинематографе, мне очень хотелось все сделать замечательно. Тогда я ничего не знала ни про Марию Магдалину, ни про то время, ни про религию вообще, потому что все мы были нехристи. Для меня это был другой мир. Но в то же время съемочная группа жила с ощущением подлинности всего происходящего. Это была игра, в которую мы верили. Может быть, именно это и отличает актерскую профессию. Актеры – дети, хотя среди них есть всякие люди: и злобные, и хитрые.

Мне было тогда не трудно. Но, не зная еще механизма и метода съемок, я так старалась, что с первых же минут, не успев надеть костюм, вгоняла себя в такое эмоциональное состояние, что начинала рыдать еще до команды «Мотор!». Поэтому у меня всегда было красное, вспухшее лицо. Я настолько поверила в предлагаемые обстоятельства, так остро, сердцем, восприняла происходящее – и мучения Христа, и Его распятие, и свою жалость, – что плакала все три дня, пока шли съемки.

А через годы я оказалась в доподлинном месте, не на нашей горе меж городами Владимир и Суздаль, среди снега, где Андрей Тарковский себе все это нафантазировал, а на Голгофе, и прошла весь этот путь. Вот так все в жизни закольцовывается.

– Говорят, что, желая именно вас занять в спектакле «Татуированная роза», режиссер Роман Виктюк противопоставил себя всему худсовету и на год лишился зарплаты.

– Это неверная информация. Этот спектакль и задумывала, и организовывала, и пробивала я. И приглашала на постановку молодого интересного режиссера Виктюка тоже я. Так случилось, что мы очень долго, вне плана, репетировали этот спектакль. И когда все было на мази, со мной случилась беда, я попала в автомобильную катастрофу. А спектакль надо было уже выпускать, и всякие артистки обращались к Виктюку, говоря, что Мирошниченко болеет и это надолго. Роман Григорьевич Виктюк повел себя суперпорядочно, как, впрочем, должен вести себя нормальный человек, и претенденткам отвечал только одно: «На эту тему даже неприлично разговаривать. Ирина выйдет из больницы, и мы продолжим работу». Так и случилось.

– Трудно было вернуться на сцену после той автомобильной катастрофы?

– Я очень не хотела бы спекулировать своим прошлым и позволять себе ноты нравоучительства. Каждый человек проходит свой путь сам и расплачивается за свои ошибки и грехи. И никакие чужие примеры не смогут никому помочь обрести новую жизнь. Да, очень хотелось бы, чтобы кто-нибудь поддержал, когда трудно. Самое страшное, когда в одиночестве борешься за свою здоровую жизнь и не можешь ни на кого опереться. Намного легче, если есть близкие, на которых можно рассчитывать. Но все равно силу духа человек может почерпнуть только в себе самом.

– Ощущали ли вы последствия травмы?

– Ощущала и ощущаю. Меня всегда вот что мучило. Человек рождается совершенным, все дети изумительные. Конечно, есть много несчастных, но не будем сейчас об этом говорить. Потом начинаются болезни, травмы, и человек уже не может вернуться в свой первоначальный гармоничный облик.

– Были случаи, когда вас не утверждали на роль?

– Очень много раз. Я очень переживала, когда это случилось впервые, не могла с этим смириться: чем же я плоха? Но потом стала проще к этому относиться. Обычно мы шли одной командой: Рита Терехова, Ирочка Купченко, Люда Максакова, иногда Алла Демидова. Кому-то я уступала, у кого-то забирала шанс. Да, было обидно, когда на роль в картине Марлена Хуциева «Июльский дождь» взяли не меня, а другую актрису, но сейчас я вспоминаю эти случаи с легкостью, а тогда очень нервничала, когда, работая в кадре, узнавала, что в гримерке уже сидит другая актриса. А потом настал период, когда меня утверждали без проб. Я пробовала только грим.

– У вас, наверное, много поклонников?

– Всю жизнь меня баловали поклонницы. Это целый клан женщин, которые ходили на каждый спектакль, начиная еще с чеховской «Чайки» во МХАТе. Сначала были маленькие букетики, потом большие. А мужчины-поклонники – это специфические люди, которые ходят в театр, очень любят искусство. Я их интересую как актриса. Конечно, всегда было много восторженных писем, даже из зоны – с предложением руки и сердца. Потом мне писал письма один сумасшедший человек, почерк которого нельзя было разобрать, но смысл сводился к тому, что «сейчас приеду и ты будешь моя». Я очень боялась, что, не дай Господи, это случится. Но он не приехал. А Ирине Алферовой писал письма один больной человек из Сибири, ее муж, как говорят, вдруг увидел его у двери квартиры с топором.

– Вы чего-нибудь боитесь в жизни?

– Я очень боюсь слабости, болезней. Конечно, смерти. Боюсь злости и ненависти. Боюсь толпы, агрессивных людей. Я очень мирный человек. Ирина по-гречески означает мир, и моя фамилия тоже начинается с этого слова.

– Вы согласны с тем, что за все в жизни нужно платить, в том числе и за успех?

– Мы платим за ошибки, за плохие поступки. Но я не думаю, что Бог может наказывать за то, что человек успешно делает что-то замечательное. Все-таки если успех заслуженный, а не искусственно созданный, Господь это должен поощрять. За что же наказывать, если человек движется вперед, самосовершенствуется?

– Есть такая расхожая фраза: «Искусство требует жертв». От частого употребления к месту и не к месту она стерлась, утратила смысл. Но когда разговариваешь с творческими людьми, понимаешь, что на алтарь профессии отдается многое. Вы согласны?

– Пожалуй, многое приносится в жертву профессии. Другое дело, что, может быть, не надо было отказываться от некоторых вещей. Из-за театра я не снялась в большом количестве фильмов. И сейчас, когда едешь на концерты, постоянно думаешь, как бы не простудиться, как бы не подвернуть ногу. Надо всегда хорошо выглядеть, быть в порядке. И временами хочется забыть об этом – нельзя.

– Многие актеры говорят, что сцена – наркотик, снимающий любую боль. Так ли это?

– Это, скорее, вопрос к врачам или психологам, которые могут объяснить поведение человека в момент сильного стресса. Действительно, есть нечто, что тебя обезболивает, лечит в момент мобилизации организма. Был случай, когда на съемках одного фильма в павильон вошел лев, и человек сумел выпрыгнуть в узенькое оконце, через которое и ребенок бы не протиснулся

У меня было много экстремальных ситуаций на сцене. Во время спектакля «Татуированная роза» одна актриса, разбежавшись, так меня толкнула, что сломала мне ребро. Рука повисла, как плеть, но я доиграла до конца. Другой раз я упала на шкаф и вместе с ним полетела вниз. Это была жуть. Партнеры мои просто замерли. Я поднялась и стала доигрывать. И еще обозлилась, что никто не поднимает этот злополучный шкаф. «Ну, есть тут мужчины?» – уже не выдержала я. Публика приняла мой окрик за реплику. Потом уже, дома, я места себе не находила от боли и весь следующий день пролежала пластом.

– Мне кажется, вы по натуре типичная перфекционистка, человек, которому надо все сделать наилучшим образом.

– Мне всегда хочется, чтобы все было по максимуму. К примеру, вот мучаюсь с ремонтом, стараюсь, чтобы все получилось красиво. И так во всем, касается ли это театра, концерта или телевизионной передачи. Записываю ли песню, мне говорят, что все хорошо, а я прошу: «Ну дайте еще один дубль!» А иногда бывает, что песня уже записана, а я прихожу на следующий день совсем в другом настроении и говорю: «Стоп! Давайте попробуем заново!» Получается совершенно другое: состояние, настроение, подача, и именно этот вариант оказывается лучшим. Но у меня всегда супермного страданий из-за неудач, и, как правило, мучаю близких, грызу себя без конца.

– Случалось, что вы забывали на сцене текст?

– Много раз. Когда-то я выходила из этой ситуации с помощью суфлера или коллег, которые вовремя подсказывали слова, а потом научилась обходиться своими возможностями. Особенно в последнее время, когда входишь в роль экстренно, без долгих репетиций. Раз сыграешь, что-то из головы вываливается. В крайнем случае можешь сказать какое-то другое слово. Вот Чехова практически забыть невозможно, у него очень мелодичные роли.

– Как вас встретили знаменитые старики МХАТа, когда вы юной актрисой пришли в театр?

– Они меня очень любили и видели во мне будущее театра. Мне это много раз говорили Ливанов, Грибов, Яншин, Зуева. И этот театр я всегда воспринимала как дом, где все навсегда. Искусство МХАТа, которому они учили, я должна была проповедовать и нести дальше. Может быть, кому-то мои слова покажутся слишком серьезными, но это было именно так. Мне казалось, что я хочу чего-то нового. Приезжал Стрелер, и мне очень нравилась современная манера игры, я взахлеб смотрела пьесы Пиранделло, и хотелось все это попробовать. Но в то же время я понимала, что старая школа МХАТа в сути своей не должна меняться.

– У вас был замечательный курс в Школе-студии МХАТ. Не всегда такое блестящее созвездие выпадает на один выпуск – Андрей Мягков, Вера Алентова, Владимир Меньшов. И парочки тоже складывались.

– Андрей Мягков прекрасно танцевал, на первом курсе мы с ним танцевали испанские танцы на экзамене. Он был моим партнером до той минуты, пока не женился на Асе Вознесенской, и с тех пор танцевал только с ней одной. И на всех экзаменах тоже.

– Ваши партнеры в театре стали легендой. Иннокентий Смоктуновский, Юрий Богатырев, Евгений Евстигнеев. Какими они были в жизни?

– То, что Юрий Богатырев был замечательный артист, все знают, но он был и поразительный партнер, искренний, доброжелательный. И очень сильный. Мы поехали на гастроли в Польшу со спектаклем «Чайка». Шла репетиция, в зале было темно. На сцену выкатили деревянную фуру с очень низкой посадкой, она почти касалась пола. Актеры должны были встать на эту фуру. В движение она приводилась механически. Стоят себе Слава Невинный достаточно объемного размера, Юра Богатырев, Давыдов Владлен, Нина Гуляева – несколько человек. Я еще была на полу, как вдруг фура тронулась, но не в сторону сцены, а на меня и накрыла мне ногу. Все на миг растерялись, потом начали кричать, чтобы рабочие остановили. У меня было ощущение, что нога понемногу уходит внутрь и сейчас треснет. Вытащить невозможно, боль дикая. Наконец фура встала, но нога по-прежнему была зажата. Подбежал Слава Невинный, чтобы мне помочь, но своим весом еще больше прижал мою ногу. Я уже кричала в голос. И тогда Юра Богатырев вдруг одной рукой, буквально одним движением, приподнял эту фуру вместе со всеми артистами и освободил меня из тисков. Никто не подозревал, что у него такая огромная физическая сила. Он оказался Богатырем.

– Известно, что Евгений Евстигнеев был очень больным человеком. Как он играл?

– Это был артист с головы до ног. Как-то у нас была чисто техническая репетиция, где все играли в полноги. Бубнили что-то про себя, переходили с места на место. И вдруг я краем глаза заметила, что в зал заглянула какая-то американская делегация. В это время Евстигнеев стоял за шторой. Подошла его реплика, он высунулся, и в зале начался такой хохот! Вот что такое артист. Он учуял, что в зале есть публика, и мгновенно начал играть свою роль как надо, и, конечно же, смешно и изумительно. Мы знали, что у него был не один инфаркт, за кулисами он, как только минутка свободная, лежал на стульях, на скамье, на чем угодно. Так я его и вижу: в полудреме, лоб накрыт рукой. Но на сцене это был сгусток энергии.

– Вы много играли со Смоктуновским. А как вы называли Иннокентия Михайловича?

– Всегда, до последней минуты, он был Кеша. Напоследок мы репетировали «Маскарад», который мы так с ним оба и не сыграли. Смешно, как-то он принес на репетицию домашние тапочки и стал пробовать роль в них. Даже никто не спросил: зачем? Наверное, ему это было нужно для ощущения роли. А уже потом его вдова рассказывала, что у него целый ящик письменного стола был заполнен документами и какими-то специальными материалами именно к этой роли. Он всегда очень глубоко и самоотверженно относился к сцене. Но он настолько лучезарен был, скромен и приветлив, что все относились к нему с нежностью и уважением. И, может быть, поэтому – Кеша!!! Как что-то доверительное, детское.

– Одна из ваших последних работ в кино – роль в картине «Зимняя вишня-2». Близка ли вам эта героиня?

– Ближе, дальше – все персонажи придуманы. Я профессиональная актриса, и мне надо сыграть свою роль. У меня больше пятидесяти ролей. Что получится, если я всех буду с собой сравнивать? Я никогда в жизни не играла себя. Может быть, привношу свое ощущение, какие-то импульсы, которые могут меня увлечь. Мне надо в этой роли почувствовать сегодняшний день. Материал может быть слабым, но я понимаю, что с этим режиссером можно договориться, да и роль можно перестроить, приблизить к себе – не по судьбе, а по ощущениям, по интеллекту.

– Вы начали петь семь лет назад. Наверное, было непросто выйти на сцену в новом амплуа?

– Естественно, я очень волновалась. Было интересно и очень страшно, тем более что мой дебют как певицы состоялся на сцене концертного зала «Россия». Снимало телевидение, и я понимала, что дублей не будет.

– В одной из газет я читала не очень лестную критику в ваш адрес по поводу концерта на Дальнем Востоке.

– Ну что ж, всякое бывает. Через неприятие надо пройти. Это была одна из первых поездок. Я всегда к себе строго отношусь. Но в отличие от девочки-певицы, которая впервые выходит на сцену, с меня спрос другой. Я все-таки народная артистка России. Мне очень трудно соперничать со своими прошлыми ролями. Каждый зритель, помня меня по спектаклям и фильмам, может спросить: «А зачем она это делает?» Я кинулась в этот океан, в эту волну творческого восторга, потому что мне очень нравится и это направление, и преодоление каких-то внутренних сложностей. Я объездила с концертами очень много городов и работала на разных площадках: от прекрасных до суперужасных, где аппаратуры – ноль и вообще полная дрань.

– А кого вы считаете своей семьей?

– Тех, кто является моей семьей.

– Есть ли человек, чьего звонка в дверь вы ждете?

– Я всегда хочу, чтобы в мою дверь звонил тот человек, который должен мне позвонить.

– Вы скрываете свой возраст?

– Все примерно знают мой возраст, по крайней мере, это легко вычислить. Но если вы напрямую зададите мне этот вопрос, я не стану отвечать.

– Много ли значат для вас атрибуты роскоши, типа платков от Гермеса, часов от Картье или обуви от Гуччи?

– Я люблю все, что красиво, что мне подходит и радует глаз. Могу купить приглянувшуюся вещь фирмы, которая лично мне не известна. Когда я была в Лос-Анджелесе и заглянула в один из магазинов самого дорогого района Беверли-Хиллз, меня удивило, как там многолюдно. Оказалось, выставлена новая коллекция фирмы «Эскада», а «старая», это понятие там весьма относительное, распродается. Я тогда не знала, что это известная старинная фирма, но мне очень понравился костюм, в котором было все, что мне нужно: и красота, и благородство, и степень звездности. И хотя у меня были совершенно другие планы, я его купила, а потом очень много и снималась, и выступала в этом костюме.

– Многие звезды постоянно меняют туалеты, считая ниже своего достоинства появиться дважды в одном и том же.

– А я очень люблю свои вещи, я к ним привыкаю. Например, я очень долго пела во фраке от Юдашкина, надевая к нему разные аксессуары. Когда я была студенткой, на меня сильнейшее впечатление произвела Марлен Дитрих. Она вышла на сцену в фантастическом, телесного цвета платье, обтягивающем ее фигуру, как перчатка. На почти незримых ниточках поблескивали камни. Все это великолепие переливалось и мерцало, как дорогая старинная люстра. А сзади хрупкую фигурку актрисы в облаке белокурых волос обнимали белоснежные меха, которые тянулись по светлому полу. Это было потрясающе.

– Вы легко тратите деньги?

– Как только у меня появляются деньги, я должна их истратить. И всегда есть на что. Иду в магазин за чем-то одним, а покупаю другое, потому что в этот момент мне кажется, что именно эта вещь мне крайне необходима. Потом оказывается, что это было совершенно не нужно.

– Вы делаете хозяйственные запасы?

– У меня всегда все есть. Когда есть деньги, холодильник всегда наполнен.

– Так что если нагрянут гости, врасплох они вас не застанут?

– Неожиданных гостей у меня не бывает. Без звонка ко мне никто не может прийти.

...Дальше ухоженного подъезда в зеркалах и кадках с деревьями (тоже заслуга Ирины Мирошниченко, она – многолетний председатель кооператива) мне побывать не пришлось. Правда, в холле все приспособлено для долгого ожидания: стол, стулья и мягкий диван, достоинства которого у меня было время оценить. Думаю, что мало кому из коллег-журналистов удалось заглянуть в уютную квартирку Ирины Петровны. Исключение – Андрей Караулов, но он бывает в доме на Тверской-Ямской не по служебным делам, а, можно сказать, по родственным. Его жена Наташа – дочка известного драматурга Михаила Шатрова, бывшего мужа Ирины Мирошниченко.

– Ирина Петровна, вы сейчас в прекрасной форме, но когда-нибудь настанет день, когда захочется продлить молодость, как это делают звезды Голливуда.

– На то, чтобы держать себя в форме, уходит достаточно много времени и средств, но я об этом не задумываюсь. Может быть, через какое-то время я и займусь всем этим. А сейчас... Надо закончить ремонт, подготовить видеокассету, записать новые песни, устроить представление нового альбома, готовиться к новому сольному концерту, искать финансирование для нового спектакля и кинофильма и многое-многое другое – ваше перо не выдержит записывать. Все то, что может сделать российская женщина.


Авторы:  Лариса КИСЛИНСКАЯ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку