НОВОСТИ
Таджикского бойца ММА выдворили из России за опасную езду (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Чеченское дело

Автор: Владимир АБАРИНОВ
01.03.2001

 
Виктор ЛУПАН(Франция),
член редакционного совета

Верховный комиссар ООН по делам беженцев Садако Огата на Северном Кавказе

На Западе верховная власть представлена, по их мнению, властью «финансового тоталитаризма», тогда как в России она продолжает носить по преимуществу политический характер. Эта констатация, лишенная, разумеется, геноцидного характера, свойственного коммунистическим режимам, очевидно, правильна.

Интерпретация чеченской темы хорошо иллюстрирует эту разницу в подходе. На Западе, где политическая позиция все более подчиняется гуманистическому чувству и экономическим приоритетам, чеченскую операцию изображают в виде «колониальной войны». Для русских же политических и военных стратегов эта операция отражает сложный феномен, порожденный превращением «холодной войны» в «теплую войну» с многочисленными очагами конфликтов. То, что эти очаги более или менее находятся в настоящий момент под контролем, ничего не меняет в сути проблемы. Они видят в ней новый феномен и стараются дать ему объяснение. Для них тактика, применяемая в Чечне, не является в строгом смысле военной, потому что даже ослабленная федеральная армия могла бы разрешить задачу «по-военному» в течение одной-двух недель. Тем более что она, кстати, по-прежнему обладает мощью, позволяющей по своей силе уничтожить планету. Действия военных, по их мнению, ведутся с учетом факторов внутренней и международной политики. Чеченские боевики пользуются серьезной иностранной поддержкой, материальной, политической и дипломатической.

Кандидат Путин хорошо использовал чеченское дело. Он сумел ловко придать ему соответствующую оркестровку, в том числе предоставив средствам информации и дипломатии возможность дать резкий отпор «информационной войне», развязанной западной прессой. Большинство населения восприняло это с большим удовлетворением. Однако окружение Путина прекрасно осознает, что чеченское дело может обернуться и против президента, если информационное давление станет столь велико, например, что создаст Путину образ, близкий Милошевичу. Чтобы избежать этого, российская дипломатия ведет с необычайной напористостью интенсивную закулисную работу, организуя контакты, давая разъяснения, вступая в сделки с западными державами.

Военные не устают повторять меж тем, что подобные очаги могут возникнуть в других местах. Территория Федерации очень велика, и очагов этнической напряженности более чем достаточно. Мы очень часто забываем, что в Чечне одни граждане воюют против других граждан. Один из противников просто сражается во имя интересов, идущих вразрез с интересами многонациональной Федерации, частью которой он является. Россия тоже могла бы разжечь, в свою очередь, такие очаги. Пламя тлеет под пеплом в большинстве бывших советских республик. И, в частности, в тех из них, где Запад открыто оспаривает влияние России. Эти новые государства, возникшие после распада СССР, большинство которых ранее не существовало, представляют собой настолько искусственные и непрочные конструкции, что дестабилизировать их, по примеру Молдавии, Грузии, Таджикистана, было бы делом элементарным для таких опытных и укоренившихся в этих странах служб, как те, что вышли из недр бывшего КГБ.

Новое руководство проявляет исключительно большую гибкость, выдвигая при этом гипотезу, что вовлечение в пожар конфликта всего региона, равнозначное покушению на территориальную целостность Российской Федерации, не послужило бы на пользу делу глобализации.

Июнь 1995

Водители такси толкутся у выхода из аэропорта во Владикавказе – столице Северной Осетии. Один из немногих аэропортов, обеспечивающих ежедневную связь этого района Кавказа с Москвой.

Однако...

– Никто здесь не повезет вас до Грозного, – говорит мне, наконец, человек в кепке размером с вертолетный аэродром.

– Почему?

– Надо ехать через Ингушетию. Ни одного осетина оттуда живым не выпустят.

Недавняя резня между осетинами и ингушами оставила явно глубокий след. С падением коммунизма народы Кавказа вновь объединила ненависть. Армяне, азербайджанцы, дагестанцы, грузины, абхазы, осетины, ингуши, чеченцы... Движимые бешеным ирредентизмом, они убивают друг друга при первом удобном случае. А русские пытались «примирить» Чечню..

В конце концов, поговорив о том, о сем, пускаемся в путь: два часа езды, пересадки из одной машины в другую... Грозный. Каково же удивление! Как и враждебный Дудаеву север края, который мы только что пересекли, Грозный поражает тишиной. Миролюбивое и озабоченное делами население занято каждый своим. На перекрестках базары-летучки ломятся от обилия товаров. Дым от жаровен, где на вертелах продают горячие шашлыки, разносит изумительный запах жареной баранины. Да правда ли уж, что мы в Грозном? Где же развалины, показанные по телевидению? Говорим, что город разрушен. Стерт с земли!

Ждать пришлось недолго. Поворот. Другой... Центр города! Уровень разрушения в центре города такой гигантский (я не нахожу других слов), что можно подумать – это Сталинград в 1942 году или Берлин в 1945-м. От президентского дворца остался только железобетонный каркас, на предпоследнем этаже в стене зияет самая большая дыра. Кабинет Дудаева находился именно в этом месте. Я встречался с ним здесь.

В восьмистах метрах от дворца – «французский дом», своего рода резиденция номенклатуры, где я в свое время останавливался. Он уцелел, но там теперь живут беженцы, оставшиеся без жилья. Найти место в гостинице невозможно. Нас приютила одна чеченская семья. Крыша их дома пострадала от осколков снарядов, свалившихся на нее. В остальном дом вполне пригоден для жилья. Впрочем, трудно поверить, что район, в котором мы живем, находится лишь в нескольких сотнях метров от эпицентра боев. Только душераздирающие надписи: «Здесь живут люди», грубо намалеванные на воротах, свидетельствуют об ужасе, который испытывают жители.

– Нас тут не бомбили, – объясняет наш хозяин, врач. – Зачем это им надо? Тут только частные дома, как и в большей части Грозного. А вот потом мы натерпелись страху, когда пьяные российские солдаты шатались по улицам, грабили, палили по домам, стреляли друг в друга. Я, как и многие чеченцы, был против Дудаева, но нынешнее поведение русских воспринимаю как унижение.

Огромное большинство чеченцев находят эту войну нелепой и не участвуют в ней.

– Наше общественное устройство основано на тейпах, – объясняет мне Руслан Шамилев, принадлежащий как раз к одному из самых могущественных тейпов. – Никакой режим, вроде президентского, не жизнеспособен в Чечне. Дудаев нам навязал свой режим, как русские навязали нам свое господство. Навязали силой. Только русские – сильнее! Дудаев это знал. Но он решил принести страну в жертву своим личным амбициям. К тому же еще задолго до этой войны он нас разорил. Не забывайте, что за год до этого уже насчитывалось девяносто шесть тысяч беженцев, официально зарегистрированных в России. Это значит, в действительности их число в два, три раза больше. Дудаев... держался благодаря финансовым интересам и крепким связям в Москве. Его президентство и эту войну можно понять только с одной точки зрения – с точки зрения дельцов, заключивших самую циничную и самую незаконную сделку. Репутацией преступников, приставшей к нам как нестираемое клеймо, мы обязаны Дудаеву и его системе.

Сильно пострадавший центральный базар в Грозном кипит активной жизнью. Пьяные русские офицеры вперемежку с не менее пьяными солдатами с «калашниковыми» на груди покупают водку, тщательно обернутую в газетную бумагу. Эта торговля запрещена военными властями, и сами же военные нарушают закон.

Распущенные, грязные, нечесаные, иногда в одном нижнем белье и в бронежилете, солдаты шатаются по улицам...

– Дело в том, что мы в тылу зоны боевых действий, – объясняет мне, не поднимая головы, полковник Назаров, начальник Грозненского гарнизона. Ему тридцать восемь лет, он высокий, крепкий, с уверенным голосом – все в нем внушает авторитет. Он сам настолько мало верит в свое объяснение, что добавляет: – На самом деле тут еще другое. Московские средства массовой информации нас так поливают грязью, что мне приходится работать не покладая рук, чтобы вернуть этим людям чувство собственного достоинства... А на передовой, там иначе.

...Накануне отъезда на передовую – сцена, достойная фильма Mash. Только что прооперированные четверо тяжелораненых должны быть отправлены вертолетом в военный госпиталь. Погруженные по ошибке (!) в другой вертолет, они отправляются... в другое место. Двое из них были на волоске между жизнью и смертью..

Во второй половине дня встреча с одной из самых великолепных личностей, которых мне когда-либо было суждено видеть. Подобно монашке из романа Ж. Жионо, подбирающей умерших от холеры людей, чтобы придать их христианскому погребению и написать их имя на могильном камне, Елена Федосеева по тем же причинам разыскивает трупы русских солдат, наскоро захороненных под полуметровым слоем земли, иногда уже наполовину объеденных собаками и воронами. Часто она отправляется на поиски лишь по дошедшим до нее слухам, расспрашивает прохожих, местных жителей, как настоящий следователь:

– Вы помните, 27 января здесь остановился БТР. Четверо военных вышли из него, чтобы спросить дорогу. Люди Дудаева уложили на месте двоих, а другие двое были расстреляны через несколько дней. Вы не знаете где?

– Нет...

– Ну как же! Один из них еще выкрикивал свою фамилию. Лейтенант Аверинцев. Потом нашли его шапку, фамилия была вышита на подкладке... Это точно. Это вам ничего не говорит?

И так десятки раз...

Нам повезет, если так можно выразиться. Спустя несколько часов она находит два зарытых на свалке трупа, у одного отрублена голова. Перед тем саперы подорвали заминированную куртку танкиста, выставленную чеченцами в качестве ловушки.

– Они часто минируют трупы и кладбища, – говорит мне старая дама.

Врач, уже на пенсии, член одной гуманитарной христианской ассоциации, она специально приехала сюда из своего далекого Владивостока, чтобы заниматься этим.

– В какое время мы живем? – говорит она со слезами на глазах. – Большая часть трупов, которые я нахожу, изуродованы. Обезглавлены, подобно тому, что вы видели; у других отрублены руки, отрезаны половые органы... До чего же дошли люди? Не превратились ли мы в зверей?..

Бывший политрук, майор советует мне держаться около деревьев или домов, так как тут, на передовой, горы напичканы чеченскими снайперами. Через несколько часов, около 21.30, мы испытали на себе очередную атаку чеченцев, которые попытаются отбить этот передовой пост, занятый накануне. Бой продлится до четырех утра. А пока все спокойно. Бойцы, в течение нескольких недель не видевшие ни одного нового лица, говорят... забывая иногда об осторожности.

Майор Н., его заместитель и я сидим в комнате наполовину разрушенного бывшего дома отдыха, который служит нам укрытием. Уже несколько месяцев эта точка на самом переднем выступе расположения русских войск находится в постоянном соприкосновении с силами Дудаева.

– Ты спрашиваешь, почему я воюю? – говорит он после долгого молчания. – Давай посмотрим... За родину? У меня больше нет родины! Я с Украины, но родители мои в Киеве, а я воюю тут в российской армии. За Ельцина? Да ни за что в жизни! Так почему же? Я тебе сейчас скажу почему... Я на войне, веду войну! Чтобы отомстить за погибших друзей! А главное, из чувства верности, гордости, для удовлетворения, испытываемого от выполненного долга. За понятия, которых в этой стране нет! Уверяю тебя, покончив здесь, многие захотят пойти на Москву. После Грозного – Москва! Надоело, понимаешь? Надоело быть снова, как всегда, преданными и униженными.

В настоящее время в Чечне сражаются около пятидесяти тысяч человек. Многие офицеры говорили мне, что уже три месяца как не получали жалованья. Оставленные дома семьи не могут больше свести концы с концами. Ходит слух, что чеченская операция финансируется только на 30 процентов и ведется в известном смысле как бы в кредит.

Новые воины этой новой русской армии, конечно, разуверившиеся и едва контролируемые, находят своего рода идеал Апокалипсиса, свирепый и вместе с тем романтический, именно в этом хаосе. Идеал, отголоски которого должны были бы встревожить Кремль. И в первую очередь президента Ельцина.

Декабрь 1999

Ледяной ветер подметает военный аэропорт в Ростове-на-Дону. Вначале нас десять, потом девяносто, потом сто десять – сбившихся кучкой вокруг транспортного АН-12, спроектированного еще при Сталине. Пехота, майоры, полковники и даже два генерала ждут с текущими носами и заиндевелыми усами. Полковник Алехин, начальник пресс-службы Восточного фронта, предложил мне надеть своего рода камуфляж, чтобы не выделяться в толпе. После недавних событий в Сербии русские военные не очень-то любят представителей стран НАТО. Наконец кто-то открывает дверь в самолет...

Штаб генерала Трошева, командующего Восточным фронтом, находится в Махачкале, столице Дагестана и одном из самых безобразных городов Кавказа. Даже побережье Каспийского моря здесь выглядит совершенно зловеще. На рынке, в центре нервного сплетения, нас окликают торговцы, угощая кто яблоками, кто мандаринами, кто хурмой. Они принимают нас за русских военных

– Берите, детки, не стесняйтесь, – говорит старая лезгинка, – ничего не жалко для наших спасителей.

Однако я еще помню ненависть к русским в первую войну. Сорок народностей Дагестана были тогда все на стороне своих «братьев»-чеченцев.

– С тех пор много воды утекло, – объясняет мне Муслим, бывший студент-стоматолог, вступивший в ряды дагестанских добровольцев, призванных в российскую армию. – В Дагестане были сотни случаев гнусного захвата заложников. Братья так себя не ведут! Но каплей, переполнившей чашу терпения, было то, что они попробовали захватить силой оружие. Это самое большое оскорбление, которое только чеченцы могли нам нанести. Если бы русские не вмешались, вспыхнула бы дагестано-чеченская война.

Мне еще придется не раз говорить об этом со многими кавказцами. Аварцы, лезгины, ингуши, лакцы, осетины, чеченцы – все будут подтверждать этот странный вывод: три года «независимого» чеченского режима вызовут наглядную переориентацию Кавказа в пользу русских.

45-й полк спецназа, составленный из аэродесантных частей, расположился в поле, покрытом вязкой грязью, в ста метрах от дороги, используемой военными конвоями, а также чеченскими гражданскими машинами. Бой под Аргуном в разгаре. Мы на передовой.

Устроившись с комфортом возле одной из двух имеющихся дровяных печек на снарядных ящиках, переделанных в лежанки, мы живем в палатке разведывательного отделения. Эти люди, на которых смотрят как на самых избранных, уходят каждый день небольшими группами на двадцать четыре часа в глубь вражеского расположения.

У Анатолия бритая голова и усы, свисающие, как у барона Унгерна. Ему может быть лет тридцать, а то и сорок; молчалив, замкнут, но не высокомерен.

– Вчера у него погиб лучший друг, – объясняет нам вполголоса сидящий напротив майор, подбородком указывая на пустую постель, где лежат автомат и вещи погибшего. – Это были настоящие братья по оружию, – добавляет он. – Они вместе сражались в Косове.

На третьей по счету от меня постели молодой широкоплечий парень начищает свое оружие с тщательностью и неспешностью самурая. Взгляды, которые он искоса время от времени бросает на нас, не очень-то дружелюбные. Журналистов тут не жалуют. Наши неловкие движения вызывают у него улыбку. Лед тронулся. Поскольку он не хочет, чтоб о нем упоминали, назовем его Тихонов.

– Я тут только месяц, – рассказывает Тихонов после многочисленных недомолвок. – Мне двадцать один год. Я пошел добровольцем. Вообще-то я студент МИФИ. МИФИ знаете? Недавно был убит мой брат, тогда я взял академический отпуск, чтобы занять его место. Там, в Москве, я этого им не сказал, потому что они не хотят личной мести. А у меня и нет чувства ненависти к чеченцам. К тому же я нахожу, что они здорово дерутся. Я сражаюсь за честь моей страны, вот и все. Люблю Россию.

Полковник Валерий Юрьев, командир 45-го полка, угощает нас в своей палатке прыгающей на сковородке жареной картошкой. Невысокого роста, подтянутый, подвижный, говорят, он хорошо понимает бойцов. Он вспоминает о катастрофе первой войны и говорит, что на этот раз армия ощущает большую поддержку. Правда, что она больше не одета в лохмотья, как в 1995 году; правда, что строго соблюдается дисциплина; правда, что бойцы настроены решительно.

– Что ж вы хотите, – говорит полковник, – ясно, что со дна окопа Родину видно лучше, чем с телевизионной башни. Это не значит, что я вижу все в розовом свете. В моем полку, например, должно быть восемьсот человек, а их всего триста. Правда и то, что каждый из моих людей стоит двоих, а то и троих. И потери наши, насколько возможно, минимальные! Особенно по сравнению с потерями предыдущей войны, когда нас предавали на каждом шагу.

Несколько восточнее у въезда в Аргун бойцы полковника Эма прочесывают окрестные леса. Сегодня утренняя стычка была короткой, но жестокой: восемь убитых с чеченской стороны, двое раненых со стороны федеральных сил. Среди убитых боевиков два араба и три узбека. Молодой капитан с темными кругами вокруг глаз вынимает из куртки пластиковый мешочек, набитый смятыми банкнотами по сто долларов каждая.

– Я бы с удовольствием отдал их вам, но обязан их сдать, – говорит он, улыбаясь. – Они фальшивые! Мы их находим в карманах трупов и у пленных уже не в первый раз. Басаев и Хаттаб платят своим бойцам фальшивыми долларами, шакалы.

Полковник Эм, кореец по происхождению, смотрит своими узкими глазами на список чеченца Сулеймана. Стоящие за ним русские офицеры называют Сулеймана Бацаева «торговцем трупами». Тяжелое дело обменивать чеченцев на русских.

– Пленных мало, – объясняет мне полковник. – Особенно русских, и за них берут очень дорого. По крайней мере десять трупов.

Торгуются жестко. Эм стоит твердо на своем, очень твердо.

– Если б вы знали, как они поступают с нашими людьми, которые попадают в их руки живыми, то вы были бы еще тверже меня, – говорит он, пристально взглянув мне в глаза.

Но вот торговля завершается: Сулейман Бацаев с пустыми руками не вернется. Этот странный тип ходит челноком каждый день между русскими офицерами и командирами боевиков.

– Я патриот, – поясняет он. – В предыдущую войну я был на сто процентов против русских. Однако этот блядь-ваххабизм самое худшее из того, что нам пришлось пережить после Сталина. Ты представить не можешь, что нам пришлось пережить за эти три года их проклятой независимости. Все чеченцы, кто только мог, уехали, обосновались в России. В Чечне почти не осталось чеченцев.

Деревню Джалки, около Аргуна, бои, кажется, обошли стороной.

– Ваххабитов у нас немного, – рассказывает Мохамед, бывший инженер, вынужденный теперь торговать всякой мелочью на обочине шоссе. – Нам удалось самим заставить их уйти, как и в большинстве других окрестных деревень. Я всю жизнь ненавидел русских, но арабы Басаева – хуже. Они на глазах всех обращались с моей младшей дочерью как с потаскухой за то, что она не носила их вонючую чадру. Мой сын записался в армию Гантамирова, мои родители снова получают свою пенсию, мы снова можем включить отопление, зажечь свет, следить за собой. Однако я не строю иллюзий. Несомненно, нынешний терроризм будет побежден, так как ему нет поддержки со стороны народа, а зима в этом году будет суровая. Но что дальше? Я думаю о своих ребятах. Обо всех чеченских ребятах, которые видели только бандитизм, бомбежки, захват заложников и вымогательство. Как быть с целым поколением, идеалом человека у которого стал человек с оружием?


Авторы:  Владимир АБАРИНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку