НОВОСТИ
Главный судмедэксперт Оренбургской области задержан за незаконный бизнес
sovsekretnoru

Cам за себя

Автор: Сергей МАКЕЕВ
01.10.2006

 
Лариса АЛЕКСЕЕНКО
Специально для «Совершенно секретно»

РИА «НОВОСТИ»

Страна отметила юбилей – интеллигентно, вполголоса, без массовых гуляний и торжеств. Микаэлу Таривердиеву исполнилось 75 лет. Все бремя организационных забот легло на плечи его вдовы Веры. Просьбу рассказать о своем муже для нашей газеты Вера встретила с удивлением: «Но ведь у Микаэла Леоновича не было ни секретов, ни государственных тайн, которые так интересуют ваше издание?»

На самом деле были в его жизни и тайны, и недоговоренности. Таривердиев был несоветский человек, оказавшийся в советской действительности: вероятно, еще должно пройти время, чтобы осознать это. Для многих он как был, так и остался композитором «Семнадцати мгновений весны» и «Иронии судьбы».

Уходя, он пообещал вернуться лет через двадцать. Десять лет уже прошло, но пока смысл его последнего послания так и остался непонятым. Многое остается за пределами обыденного понимания, когда речь идет о таком человеке.

– Вера, каким он был?

– Однажды в Кембридже мне нужно было рассказать о нем. И я вспомнила историю из детства моего мужа. Было ему шесть лет. Он пришел в детский сад. В то время там все делились на кланы. К нему сразу же подошли два мальчика-ровесника и, обрисовав ситуацию, спросили: «Ты за кого будешь?» А он ответил: «Ни за кого. Я буду сам за себя». Его, конечно, побили и те, и другие, как потом в жизни неоднократно бывало. Но он сумел остаться на всю жизнь независимым человеком. Это в нем и было самым главным.

– Трудно было оставаться независимым в нашей стране?

– Конечно. К музыке ведь всегда относились особенно серьезно, она считалась частью идеологии. Но в зависимости от того, кто стоял во главе государства, акценты в культурной политике менялись. Если «отец всех народов» исправно посещал оперный театр, всячески покровительствовал артистам академического жанра, то когда к власти пришел Брежнев, начался бум развлекательной музыки. Внимание к масскульту было возведено в ранг государственной политики. Начался пир во время чумы с бесконечными песенными конкурсами. Таривердиев такую музыку не любил, и песни вообще не писал принципиально, за исключением нескольких, для фильмов, но с жанром массовой песни был хорошо знаком. Ему часто приходилось сидеть в жюри различных конкурсов и оценивать новоиспеченные таланты. Такая музыка не требовала вдумчивого прослушивания, погружения, качественного исполнения…

– Стало быть, только Брежнев повинен в разгуле массовой пошлости? А как же его последователи?

– Все были хороши. Таривердиев хорошо помнил все смены власти по тем событиям, которые происходили в Союзе композиторов. Еще при жизни Черненко на роль первого секретаря вновь баллотировался Родион Щедрин. Все было предопределено заранее. Секретариат тоже избрали по списку, в котором оказался и Таривердиев. О его желаниях никто и не спрашивал. За съездом Союза композиторов России должен был последовать съезд СССР, но за день до его открытия, когда все делегаты уже съехались в Москву, умер Черненко. Все отменили, делегатов отправили по домам: руководству предстояло «прощупать» курс нового правительства и переписать основной доклад Хренникова, заменив слова восторга в адрес Черненко на какие-нибудь другие. Но с открытием съезда тянули: ходили слухи, что Горбачев пришел к власти через определенное сопротивление партийной верхушки, новая расстановка сил была не ясна. Хренников, который вообще рисковать не любил, решил «немножко» подождать. Потом все вернулось на свои места. Очередной съезд прошел по старинке, опять выбрали Хренникова. Таривердиев понял, что со своим стремлением кому-то помочь, что-то делать давно раздражает всех вокруг, такая активность была не нужна никому. И написал прошение об отставке. Привез заявление в союз и с тех пор порога организации не переступал.

Кстати, Горбачева Таривердиев принял радостно. Во время его первой речи в Ленинграде звонил друзьям с криками: «Включи телевизор!» А через два года ничего, кроме неприязни, у него к Горбачеву не осталось. Затем Микаэл Леонович переключил свое внимание на «провинциала с Урала». Он был настолько очарован его искренностью, что даже один раз побывал на митинге в Лужниках. Но через пару лет от былых симпатий тоже следа не осталось. После этих случаев Таривердиев решил никому не доверять в политике. У него очень изменилось мнение об интеллигенции и в целом о стране. Раньше славили партию, теперь начали петь дифирамбы банкам и спонсорам. Все творческие съезды стали похожи на рыночные разборки, на которых, как правило, сводились личные счеты. Скандал оказался главным завоеванием нового времени. Когда Таривердиев видел по телевизору, как приличные с виду люди благодарят своих благодетелей, он от злости чуть с дивана не падал

– Того самого, про который он сказал свою знаменитую фразу: «Не могу уехать из страны, здесь мой любимый диван»?

– Того самого.

– А был ли шанс?

– Был. В 1985 году он получил премию Американской Академии музыки, которая открывала перед ним все двери. Но он не уехал, потому что должен был написать симфонию «Чернобыль». Он воспринял Чернобыль не просто как трагедию, а как знак, как начало нового времени, когда у человечества нет права на ошибку. Будучи голливудским композитором, он никогда бы не смог написать музыку, способную оставить такой след. Профессиональная среда часто его упрекала в излишней серьезности, но он был таким, каким был. Его и поэзия интересовала нерифмованная. С одной стороны, в нем была мудрость старца, с другой – детская наивность. И жизнь он прожил витиеватую, со многими проблемами. Разводился, страдал от отношения коллег и от непонимания. Он не принимал, когда его пытались переделывать. Считал, что может жить по-своему, без оглядки на чье-либо мнение или пожелание.

– А казалось бы, композитор, обласканный всеми. Должен был жить припеваючи…

– Как сказать… Дожив до 50 лет, он не получил ни одного государственного звания.

– А что, он так дорожил регалиями?

–После всего, что произошло в стране, разумеется, нет. Он относился к ним как к новогодним игрушкам, которые нужно вывешивать по случаю. Так мы и поступали и украшали елку орденами на Новый год. А история с его травлей после «Семнадцати мгновений весны»?

– А кто же эту историю затеял? Музыку к фильму приняли великолепно, обе песни на телевизионном фестивале «Песня-72» получили главные премии. И вдруг скандал…

– Говорят, историю затеял Никита Богословский. Это похоже на правду, но недоказуемо. Начиналось все просто, как анекдот. Вдруг поползли слухи: «Нам звонили из французского посольства, французы протестуют против этого фильма, потому что музыка «Семнадцати мгновений весны» содрана у композитора Лея, из фильма «История любви»». Потом раздался звонок из Союза композиторов: «Приезжайте, пожалуйста». Он приехал и на столе секретарши Хренникова увидел телеграмму: «Поздравляю успехом моей музыки в вашем фильме. Фрэнсис Лей». Это было написано по-французски, и приколот листочек с переводом. Что за бред? – подумал Таривердиев, посмеялся и ушел. А ситуация начала выходить из-под контроля. Со всех сторон пошли шепотки, все усиливаясь и сливаясь в общем хоре. «Микаэл украл музыку» – это звучало как приговор. Приходилось оправдываться: «Может быть, там похож первый интервал, но похож только он, одна интонация в самом начале, и это ничего не означает, тем более что моя музыка написана раньше, фильм снимался три года, поэтому картина Лея успела выйти раньше». Все это было унизительно. Он ездил с концертами по стране, и редкое выступление обходилось без записки: «Правда ли, что советское правительство заплатило сто тысяч долларов штрафа за то, что вы украли музыку?» Прохода не давали. Все это продолжалось три месяца. Радость от успеха картины была перечеркнута.

Уезжать из страны он не хотел и не мог. Тем не менее ситуация подталкивала именно к этому. У его подъезда дежурили журналисты иностранных СМИ и просили интервью о том, как ему здесь не дают жить, преследуют.

И Таривердиев решил найти Фрэнсиса Лея. Он позвонил во французское посольство, попросил советника по культуре. Встретился с ним. И услышал: «Никто из посольства никуда не звонил. Но если бы даже кому-то из нас, непрофессионалов, пришло в голову, что ваша музыка похожа на музыку Лея, неужели вы думаете, что французское посольство стало бы звонить на советское радио и телевидение? Да Бог с вами! Скажите лучше, как вам помочь?» Таривердиев попросил отправить телеграмму в Союз композиторов. «Хорошо, – пообещал советник. – Приезжайте в посольство, поговорим».

Этот разговор не остался незамеченным спецслужбами. В тот же день, когда он сел в машину и поехал по делам, следом тронулась черная «Волга», совершенно не скрываясь. Вернувшись домой, он позвонил приятельнице и по щелчку, раздавшемуся при соединении, понял, что его телефон прослушивается. Для невидимых слушателей прокричал в трубку: «Я решил идти до конца. Я сделаю это». А через некоторое время в его дверь позвонили. Двое интеллигентных юношей с комитетскими книжками появились на пороге и начали отговаривать от опрометчивого шага – поездки в посольство. Со своей стороны они пообещали организовать встречу с Леем. Впрочем, без помощи спецслужб через несколько дней Лей нашелся сам. Да еще и телеграмму прислал. Он был возмущен тем, что его оклеветали ни за что, ни про что. Никаких телеграмм в Союз композиторов он, конечно, не отправлял.

Когда стало ясно, что телеграмма фальшивая, к делу подключилась Петровка, 38. Люди из МУРа выяснили, что кто-то пошел на Центральный телеграф, взял международный бланк, напечатал текст на пишущей машинке с латинским шрифтом и принес в союз. Стали спрашивать, кто получал телеграмму, кто за нее расписывался, как она оказалась на столе в иностранной комиссии, кто ее сразу перекинул Хренникову? На эти вопросы ответить никто не мог.

– Он был богемным человеком?

– Нет, нисколько. Он был светским человеком. Полагал, что правила поведения были выдуманы ради сохранения своего внутреннего пространства, своего достоинства, своей независимости, которая есть часть уважения к независимости окружающих. В этом смысле они еще и чрезвычайно удобны. Но он не любил, когда его называли светским человеком. Наверное, потому, что под этим выражением у нас чаще всего подразумевалась богемность.

Он мог без многого обходиться. Но он не мог жить без любви. После его смерти вышла статья «Последний романтик». Он таким и был – последним романтиком.


Авторы:  Сергей МАКЕЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку