НОВОСТИ
Кремль ведет переговоры с Моргенштерном. «Это утка», — отрицает Кремль
sovsekretnoru

БУЧА

Автор: Лариса КИСЛИНСКАЯ
01.08.2006

 
Вячеслав НЕМЫШЕВ

AP

Тележурналист Вячеслав НЕМЫШЕВ провел в Чечне в общей сложности около двух лет. Результаты 27 командировок на войну – документальный фильм «Контрабасы», десятки репортажей для программ «Сегодня» и «Вести». И, наконец, вот этот результат – литературный. На основе собственных впечатлений и рассказов очевидцев журналист написал роман, первую главу которого мы предлагаем вниманию читателей. Его правильнее назвать документальным романом, потому что вымышлены здесь лишь фамилии действующих лиц. И то не всех: имена тех, кто погиб, автор оставил без изменений.

Ванька Знамов открывает один глаз, разлепляет спекшееся веко другого. Служит Иван Знамов в саперном взводе, по должности он снайпер. Глаза у Ваньки черные, большие, но некрасивые, злые, как у волка. Ресницы словно пеплом присыпанные. Смотрит Ванька перед собой на мир, смотрит не моргая. Губы жмет плотно, вытягивает в нитку; желваки двумя кобелями цепными рвутся наружу.

Справный солдат Ванька Знамов. Все у него ладно: и форма, подбитая по росту, и оружие черное блестящее, и ботинки армейские. Ботинки купил Ванька на рынке в Грозном. Казенная обувка снашивается в месяц, а чеченцы продают добротные берцы: подошва у них крепкая – год Ванька носит их и до сих пор не стоптал.

Справностью своей Ванька гордится, других подгоняет при случае. Его уважают, слушают, боятся.

За скандальный характер прозвали Ваньку Знамова коротко и лаконично – Буча. Кто-то выстрелил словом, так, по случаю, а получилось в самую десятку. Буча так Буча.

На войну Ванька попал восемнадцати лет от роду. Когда в Новый год штурмовали Грозный, повезло Ваньке – не убило и не покалечило его. Сам убивать людей научился быстро, ремесло оказалось нехитрое.

Наворотило в Грозном за месяц: воронки, рваные дыры в домах, жженая земля, побуревшая мерзлая кровь, солдатские бушлаты цвета немыслимого, ошметки жирной говяжьей тушенки на рукавах, пустые консервные банки, скрюченные пальцы, черные лица, телячьи мальчишеские глаза… Много мертвых. И всего за тридцать дней.

Все эти дни Буча бежал, стрелял, прятался и опять стрелял, потом спал недолго и снова куда-то шел как завороженный. Кругом был чужой дымящийся город. Солдаты ковыряли черный грязный снег, рыли окопчики, землянки, кое-как обживались на войне: снег кипятили в котелках, ели с ножей армейскую тушенку, когда обвыклись, стали писать письма домой.

Снайпер

Поутру в четверг Ванькин земляк шустрый Петька Калюжный принялся клянчить у него папироску. Папироска эта заветная лежала глубоко в кармане у Ванькиного сердца, защищенная от ветра и дождя грязным бушлатом, а в папироску присыпал Ванька пушистой дурманящей конопли и даже табаком не стал разбавлять, прям так: чистоганом набил.

– Брат, давай пыхнем…

– Потерпи.

– Буча, ну будь человеком!

Буче надоел занудный тягомотный Петька. Из недр своего бушлата, похожего на поношенный зековский ватник, Буча достал пахучую конопляную папироску и протянул ее Петьке.

– На, взрывай, зануда хреновая!

Петька икнул от удовольствия и сразу повеселел:

– Ништяк, братан! Щас, только камень брошу…

С этими словами Петька вынул из кармана тетрадный листок, с хрустом вмял его в грязную ладонь. Буча презрительно сморщился:

– Засранец. Тебе рулона в день не хватает, жрешь все подряд…

– Да че едим-то? – Петька примирительно хохотнул. – Тушняк да галеты. Днище пробивает не с обжорства, а с микробов…

Страдальческие рытвины резанули широкий Петькин лоб. Он сунул мятый листок в карман и выскочил из подвала на улицу. Буча лег на снарядный ящик, бессмысленно уставился в потолок. Далеко в городе громыхнуло, и сразу же после этого началась пулеметная перекличка.

Петька умер, сидя на корточках, со спущенными штанами и мятым тетрадным листком в руке. Пуля бросила его на бетонный забор. Таким и нашли его бойцы: бесстыдно раскинувшим белые худые ноги. Нашли не сразу. На выстрел никто не обратил внимания: стреляли в Грозном всегда и днем и ночью. Буча и еще один солдат, стараясь не вдыхать носом воздух, натянули Петьке штаны, застегивать мокрые от снега и мочи армейские брюки не стали. Мертвого Петьку с черной влажной дырой вместо правого глаза отнесли к остальным. Мешка ему не хватило. Тогда Буча положил на Петькино лицо его же шапку, шнурки на ушанке развязались: одно серо-зеленое шерстяное ухо оттопырилось, и черная веревочка, измусоленная Петькиными пальцами, беспомощно болталась из стороны в сторону

За неделю снайпер убил еще троих из Бучиного взвода. Стрелял умело, куражился: так бьют белку сибирские охотники – целят в глаз, чтобы не испортить шкурку лесному зверьку. По почерку определили: работал профессиональный стрелок, с мелкокалиберной винтовки.

… Буча стоял перед Баклановым, не отрываясь, в упор смотрел на взводного.

– Отпусти, взводный. Я его найду, матерью клянусь, – хрипел Буча, – он один работает. Обнаглел, потому что не ищут его, значит, лажать будет. Обязательно облажается!

Словно цель на мушку автомата, поймал Буча баклановское переносье цепким своим волчьим взглядом:

– Не отпустишь, сам уйду!

Не обиделся Бакланов, посмотрел в солдатские глаза, сказал негромко:

– Да иди куда хочешь! Сам знаешь, если что… я тебя не посылал!

Буча ждал этих слов, крутанувшись на каблуках, ответил:

– Если что, мне уже по хрену будет…

Заколоченное окно

«На кой черт мне это надо… кому все объяснить, чтобы поняли? Да не поймет никто. Петьку не вернуть. Засранец был, оттого и лег… Если бог есть, то завалю этого стрелка. Молись, чушило!»

Буча путался в мыслях, а руки делали привычную работу: во внутренний карман армейской рубахи ближе к телу, к теплу положил он батарейку для ночной оптики, уместил в разгрузочный жилет шесть автоматных магазинов и столько же винтовочных, ласково обтер рифленые бока осколочных гранат, а в чехол на груди сунул нож.

В феврале темнело рано. В темноту Буча и ушел, не сказав никому ни слова.

В ночи двигался на ощупь: останавливался, приседал, упирал винтовочный приклад в плечо и смотрел в светящийся зеленый кружочек ночного оптического прицела, и снова бросал себя стремительной волчьей рысью на несколько метров вперед.

Где-то гулко ухнуло, тряхануло землю, почти рядом неистово заголосил пулемет, ему подпели короткие автоматные очереди…

Буча слушал войну, вслух делал выводы:

– Это наши долбят! О! А это чехи в ответку начали… И не спится им, – шептал Буча. – Где же этот чертов дом?

По темной улице, через пустырь добежал Буча до черной, без единого огонька громады пятиэтажного дома. Дверь в квартиру предательски заскрипела, подалась и открылась, ровно настолько, чтобы в нее можно было протиснуться одному человеку. Буча скользнул внутрь.

Ванька осмотрелся: неприятный холодок, который настойчиво лез ему за шиворот, просачивался в комнату через метровую дыру в стене. По всей видимости, сюда влетел танковый кумулятивный снаряд, разворотив внутренности квартиры, только разбитое зеркало каким-то чудом осталось висеть на стене.

Попав из комнаты в кухню, Ванька с удивлением заметил, что окно аккуратно заколочено листом фанеры. Кому понадобилось заколачивать окно, если в квартире никто не жил? Застучало Ванькино сердце. Ждать решил здесь. Чутье подсказывало, что попал он в десятку, вернее, прицелился, теперь остается вовремя нажать курок.

Первым делом он достал с пояса фляжку с водой и жадно глотнул. Устроился на фанерном листе у газовой плиты, винтовку прислонил к стене, чтобы не мешалась. Работа предстояла тонкая, точечная, можно сказать. На полу у ног выложил пузатые «эфки», а на колени пристроил автомат.

Погружаясь в мутные воды воспоминаний, Ванька не пытался упорядочить, расставить по местам временные отрезки и события. Как плоскодонная лодочка в бесконечных и таинственных речушках, блуждал Ванька в днях минувших, удивляясь тому, что в памяти сохранились воспоминания о каких-то совсем незначительных и неприлично мелких событиях.

Небольшая заморочка

Комбат второго батальона 237-го полка 76-й воздушно-десантной Псковской дивизии стоял перед солдатским строем, заложив руки за спину. Буча хорошо запомнил глаза комбата и голос – всегда твердый, но в этот, главный для его батальона момент будто растерянный. Будто что-то не договорил тогда комбат.

– Летим в Чечню. Там небольшая заморочка. Нам доверяют важное дело, – комбат замолчал, кашлянул в кулак. – Одним словом, мы будем поддерживать конституционный порядок… Так что, если кто согласен, так сказать, участвовать, пишите заявления! Командирам рот организовать сбор заявлений и доложить.

Через пару часов неровная стопка тетрадных листков с одинаковыми словами и предложениями и даже с одинаковыми грамматическими ошибками легла на стол в кабинете командира батальона. Написали все без исключения. Решением командования в Чечню не пустили выходцев из Дагестана и сержантов учебных рот.

30 ноября 1994 года батальон, в котором служил рядовой Иван Знамов, погрузили в транспортный Ил-76. Борт взял курс на Владикавказ.

Пассажиры Бесланского аэропорта в первых числах декабря целую неделю с удивлением и интересом наблюдали за полевой жизнью псковских десантников. Над бурыми армейскими палатками поднимались стройные дымки. Спустя неделю колонна военной техники двинулась от Беслана на Грозный. Это была дорога в неизвестность, первый боевой марш-бросок. Впереди была Чечня. Всеми гусеницами батальон буксовал в солончаковой степи, кружил по незнакомым селам. Когда пересекли административную границу республики, наконец, появилось чувство опасности, стало ясно, что впереди батальон ждут грандиозные события.

Чем меньше километров оставалось до Грозного, тем ожесточенней становились улыбки местных жителей, и ненависть их была уже столь явной, что солдаты теперь не ставили оружие на предохранители.

Чеченский боевик в Грозном. Ждет, когда стихнет огонь, чтобы перебежать в соседний дом
AP

Торжественный день первого боя был хмур, из неба сочился скудный дождь. Колонну обстреляли на окраине одного из чеченских селений, километрах в сорока от Грозного. Длинные бестолковые очереди хлестанули по дороге: сельские стрелки, замирая от гордости, поливали воздух свинцом. Все, что запомнил Ванька в своем первом бою, это урчащие воздушные потоки слева и справа: пули летели неприцельно, и от этого Ваньке становилось страшно, что убьют по глупости. Обидно будет погибнуть от пули сельского обалдуя. Ванька прицелился и начал стрелять в ответ, выпуская короткие очереди по крышам чеченских домов.

Батальон занял позиции и так дружно ответил из всех автоматов, пулеметов, что бой закончился почти сразу. Сами собой затухли последние залпы. У селян закончились снаряженные магазины, а вместе с ними и желание воевать сразу с целой армией.

Первая смерть

В то время чеченцы еще не стали боевиками. Они не скрывались в горных лагерях, не взрывали бронетехнику на дорогах. Женщины еще не заходились в плаче, требуя вернуть мужей и сыновей, задержанных во время зачисток и спецопераций. Да и самих спецопераций еще в помине не было. Все только начиналось.

Сена в этот год заготовили мало. Чечня в последнее предвоенное лето уже полыхала политическими пожарами; думали и говорили о свободе, о нефти и оружии. А травы в это время пересохли, перестоялись, так и остались некошеными, хозяева гнали стада в поле, надеясь, что скотина урвет у остывшей земли еще хоть чуточку перемерзлой травы.

Мальчишка пастух, серьезный не по годам, сидел на корточках у обочины, скалил зубы и время от времени несильно взмахивал рукой, тонким прутиком чертил в воздухе невидимый полукруг. Чуть поодаль паслись коровы. Иногда какая-нибудь буренка поднимала вверх рогатую голову и обиженно мычала, выдувая из широких ноздрей густые струи пара.

Колонна десантников замерла как раз напротив пасущегося стада. Коровам было все равно, кто ездит по дорогам, мальчишка же рассматривал чужих людей внимательно, словно хотел запомнить детали, лица, незнакомые слова.

Десантный сержант явно не первого года службы удобно развалился на холодной броне, бережно прикрывая рукой оружие, и щурился в сторону пастушонка с опаской, но без злобы – так смотрят в зоопарке на детенышей дикого зверя.

Мальчишка так запросто махал своим прутиком, что сержант проникся к нему симпатией; он спрыгнул с брони и сделал несколько шагов в его сторону.

– Эй, пацан! Жрать хочешь?

Мальчишка резво поднялся и настороженно посмотрел на чужого солдата.

– Чего молчишь, бестолочь? Ты с этого села? – сержант сделал еще шаг к пареньку. Мальчишка не отвечал, слегка наклонил голову вперед, исподлобья чертил сержанта сорочьим взглядом. Потом попятился назад, все быстрее, быстрее и вдруг побежал. Отбежав метров на десять, он остановился, громко закричал на ломаном русском:

– Кяфир ты! Уходи! Сдохнешь!

Сержант даже попятился от удивления, машинально дернул автомат с плеча. Мальчишка вовсю припустился прочь от дороги, нырнул в гущу коровьих тел и пропал из виду. И в этот момент задорно и пока еще непривычно для солдатского молодняка плесканула с окраины села длинная автоматная очередь. Бойцы словно по команде присели, кто-то ткнулся подбородком в снежную кашицу. Наводчики в боевых машинах закрутили башнями, задвигали стволами крупнокалиберных пулеметов. Через пару минут суеты и бестолковых команд вся колонна вновь приготовилась к обороне. Но стрельба со стороны села прекратилась так же внезапно, как и началась. Напуганные коровы сбились в кучу, добрыми влажными глазами косились в стороны, мычали, словно просили людей не пугать их и не мучить без надобности.

Минут десять снайперы щупали густой туман, до рези в глазах высматривали через оптические прицелы молочные очертания заборов, калиток, дворовых строений. Тихо было в селе, только коровы продолжали жалобно мычать, и редкие команды офицеров тонули в их утробном пении.

Война закончилась, не успев начаться, только попугала издалека, прошлась рябью, как легкий ветерок по воде. И уже не страшно солдатикам, уже почти горды синелобые срочники: вот оно, страшное-смертельное – опять рядом было, почти за рукав цапнуло, обдуло холодком по щеке, но не тронуло. Значит, можно воевать-то! Поднимаются солдаты с земли, метут с бушлатов крошевой землистый снег. Только сержант не поднялся. В суете поначалу не обратили внимания, что сразу после выстрелов он неловко пошел боком, прислонился грудью к борту БМДэшки и сполз вниз под гусеницы...

Сержант умер не сразу. Когда к нему подбежали, он еще дышал. Его перевернули на спину, сняли ненужный теперь бронник. Пуля вошла сбоку между пластинами бронежилета, пробила легкое и, наверное, еще что-то внутри сержантского тела. Сержант потерял сознание и начал умирать: кровь чернела на подбородке, пузырилась на губах аленькими шариками. Шарики лопались, а тело мерно вздрагивало в смертных конвульсиях...

Бой

По настоящему войну ощутили, когда батальон заходил в Грозный. Грузовики раскатывали по асфальту налипшую на колеса глину. Впереди, у подножия укрытого низкими облаками Сунженского хребта, виднелся чужой город. Мимо основной колонны на бешеной скорости пронеслась на грязнющем бэмсе безумная батальонная разведка. Ванька подумал:

«О, хорошо-то как: не нам первыми быть. Хотя, говорят, город артиллерией обработали…»

С этого момента все события того дня записались в Ванькиной памяти, как на черно-белую кинопленку: без красок и иногда без звука. Пока Ванька размышлял, вокруг по обеим сторонам улицы стали вырастать типичные городские кварталы. У подъезда мужчина беседовал с милой женщиной, она заливисто хохотала, склонившись через балконные перила первого этажа. Мужчина повернулся и помахал рукой, приветствуя военных…

Их колонну обстреляли, когда первые шишиги выруливали с улицы на широкую площадь. Буча потом вспоминал и всегда удивлялся: как их всех в тот момент сразу не поубивало! Это был не обстрел, их просто залили свинцом… Выстрел из гранатомета попал под гусеницу головного танка. Танк пошел юзом, закрутился на месте и взревел, как сумасшедший. Наконец танкисты нашли цель и стали бить из пушки... по жилым домам. Стреляли до тех пор, пока танк не сожгли пятью или шестью синхронными гранатометными залпами. Ванька видел, как горел танк, как рвался боекомплект, даже выстрелы считал, но сбился. Наружу танкисты уже не вылезли.

Десантники прыгали с бортов на землю, рвали на себя холодные затворы автоматов, искали глазами противника. Площадь грохотала и взрывалась, Буча стрелял, пока не кончились патроны и не задымился ствол «калашникова». А вокруг уже стали падать солдаты. Он подбежал к одному, к другому, он не видел их лиц, но чутьем понимал, что это убитые. Брошенный кем-то в неразберихе боя гранатомет Ванька подхватил на бегу и, почти не целясь, выпустил заряд. Очередной шквал огня придавил его к земле, он упал и ткнулся лицом в холодное цевье чужого автомата. Оказалось, что автомат выронил Прянишкин из третьего взвода, он лежал рядом под грязным колесом грузовика с серым лицом и открытыми в смертном ужасе глазами. Ванька тронул его и сразу отпрянул – Прянишкин был мертв.

Часа через два к окруженным и истекающим кровью десантникам прорвались бэтээры с пехотой. Раненых было много, через боковые люки их грузили внутрь бронетранспортеров. Крутя башнями, наводчики жали на гашетки, и крупнокалиберные пулеметы бились в истерике, поливая горячим свинцом улицу, дома, пустые окна…

В пылу боя Ванька терял слух. Черно-белое кино становилось немым. Потом звук появлялся снова – орал лейтенант Мишка Кустов:

– Знамов, возьми этого!

Вдвоем они перехватили раненого под мышки и за ноги и потащили. И почти сразу Ванька ощутил толчок. Он не понял, куда его ранило; нигде не болело, только по лицо вдруг потекло влажное и вязкое, а на губах стало солоно от крови.

– Ну, вот и меня ранило, – одними губами прошептал Ванька, но, к своему удивлению, сознания не потерял. И в этот момент возле уха заревел лейтенант:

– Все, все, брось его! Да не держи, брось, говорю!

Пуля размозжила раненому голову, его кровь залила Ваньке лицо, щеки, губы... Убитого опустили на землю.

– Теперь подождешь, торопиться тебе некуда, брат…

Размышляя так на ходу вслух, Ванька вновь и вновь перехватывал носилки с очередным бледным обескровленным псковским десантником.

Поединок

Кто сказал, что солдату думать не положено? Буча думал. Хотелось ему провалиться в черное беспамятство, но не получалось. Черно-белое кино про Чечню треском заезженного кинопроектора стучало в висках.

Ночь сменилась серым днем, подходили к концу первые сутки ожидания. Молчал стрелок, молчал Буча. От нечего делать он грыз сухари и думал. Когда сильно замерзал, начинал неистово шевелить пальцами рук и ног. Шевелил несколько минут до боли и ломоты в суставах. Почти не спал Ванька эти сутки, так, подремывал. На второй день его стало трясти. Он не мог понять отчего: то ли от холода, то ли от воспоминаний. Уснул он неожиданно: уронил подбородок, уперся небритым его кончиком в разгрузку…

Приснился Ваньке сон. Будто сидит он, десятилетний, в лопухах на огороде, на задах у скособоченного плетня, и курит папироску. И застукал его отец. Отец ремень снял, машет им, и звук такой противный: шпок, а потом сразу клац, словно металл о металл бьется…

Буча проснулся. Широко открыл глаза и почувствовал, как его постепенно и неотвратимо накрывает горячая волна ужаса. Стало жарко, даже пот по виску заструился. А двинуться не может и тело не чувствует: чужими стали руки и ноги. А тут опять: шпок и сразу клац…

В Бучиной голове, наконец, стало проясняться. Мысль медленно выползла из самой глубины заиндевевшего Бучиного мозга: родной звук-то, привычный для его уха. И тут понял: это же винтовка! Только странная винтовка: негромкая, словно игрушечная, из таких стреляют в тире по жестяным медведям и зайчикам.

– Ну, здравствуй, сука! – зашипел Буча, как змея.

Думать и бояться не было времени: в квартире, за кухонной стенкой, работал стрелок. Буча глубоко вдохнул и медленно выпустил изо рта воздух. Дел теперь всего на три секунды: взять гранату, выдернуть предохранительное кольцо, отпустить чеку. После щелчка, который обязательно услышит тот в соседней комнате, останется три секунды. За эти главные в его девятнадцатилетней жизни мгновения нужно успеть перевернуться в сторону двери, потом одним рывком бросить гранату в комнату…

– Да здравствуют три секунды! – прошептал Буча и дернул кольцо.

Все произошло стремительно. Только для верности сразу после оглушительного взрыва первой гранаты туда, где сидел стрелок, он бросил вторую. Не доверяя занемелым ногам, на руках вполз в комнату и делово так, по точкам, по периметру выпустил весь магазин. Достал второй, клацнул затвором и снова: тра-та-та-та-тах…

Он не стал ждать, пока развеется пыль, и поднялся на ноги. Удивлялся Ванька: не ожидал, что таким быстрым окажется этот поединок. И тут Буча понял, как ошибался: не таким наглым оказался неуловимый стрелок – на работу ходил не один. Тот, кто должен был его прикрывать, теперь корчился и хрипел на полу у Бучиных ног. Короткая очередь в спину заставила его замереть навсегда.

Снайпер полулежал в углу, обхватив голову руками; он раскачивался из стороны в сторону и стонал. Его сильно контузило и посекло осколками. Через мгновение пули Бучиного автомата впились ему в грудь и лицо. А как Буче хотелось посмотреть в его глаза, сказать что-то такое, чтобы стало стрелку страшно, невыносимо страшно умирать. Но на войне не принято «играть в войну»: убивать надо сразу, не раздумывая.

Потом Буча сидел на кухне на том самом колченогом стуле и курил. Он глубоко затягивался, задерживал чуть не до кашля в легких дым, а потом с шумом выпускал сизые клубы табачного кумара. Где-то в городе трататакали автоматные очереди, иногда заливался грубым смехом пулемет. Ванька Знамов вмял ботинком в пол крошечный дымящийся окурок; он перешагнул через тело второго номера и присел перед куражистым. Из чехла на груди достал нож и начал резать…

Трофей

Большую хозяйственную сумку Буча подобрал на грозненском рынке, в нее наверняка можно было уместить спелый арбуз или килограммов десять картофеля. Петька Калюжный тогда посмеялся:

– Куркуль ты, Буча, всякую дрянь подбираешь. На фиг тебе этот хлам?

– Не твое дело. Сгодится.

Аккуратная стрижка, чубчик белесый, в ухе маленькое серебряное кольцо. Буча смотрит в лицо мертвого снайпера. Луч фонарика светит в широко открытые голубые глаза

– Навоевался, гнида?

Голову куражистого Буча засунул в сумку, улыбнулся:

– Пригодилась, вишь как…

Апрель 1995-го. Федералы на пути к чеченской столице
AP

Спортивную винтовку кинул через плечо. До своих решил он добираться, пока темно. Буча понимал: если он не уйдет сейчас, то окончательно замерзнет, к тому же на свету можно нарваться на боевиков –ночью-то они редко передвигались по городу.

Вскидывая на спину сумку, в которой лежала голова с поникшим белесым чубчиком, подумал: «Бухнуться бы сейчас ничком на струганые деревянные доски, накрыться с головой бушлатом и спать, спать, спать... Дней пять спать, и чтоб никто не тревожил, не будил. Проснуться и сразу уехать домой в деревню. Первым делом затопить баню. Накидать в печку березовых поленьев – трех закладов хватило бы в самый раз. Потом замочить в кипятке дубовый веник, плеснуть на каменку настоявшейся воды с запахом сушеного дубового листа. От камушков такой дух пойдет с шипом да присвистом! Тут нужно выждать самую малость, а потом пар горячий ка-ак шлепнет по спине, по рукам, по щекам, дыхание перехватит…»

Через полчаса он добрался до своих. Сумку бросил на ящик из-под минометных мин, сам пристроился рядом и мгновенно уснул.

Снились Буче голоса. Они мешали ему, будили его. Он не хотел пробуждаться, прятался глубже в темной тягучей дреме. Через узкую щель окна в подвал, где спал Буча, ввалился новый день. Солдатские голоса разбудили его окончательно и бесповоротно.

Посреди квадратного помещения стояли человек пять. Склонив головы, солдаты смотрели вниз. Там на зеленом снарядном ящике лежала голова убитого Бучей снайпера.

– Буча, блин, ну дает!

– Пацан сказал – пацан сделал!

Солдаты переговаривались, удовлетворенно цокали языками, трогали голову с потухшими бесцветными глазами. Калмык Савва вытащил нож и уже схватил пальцами твердое, ломкое обескровленное ухо мертвого.

– Дай я ухо срежу!

– Буча сам пусть режет. Его чех!

– Тю, гляньте, да это же русский.

– Не-а! – возразил Савва. – Это хохол или прибалт. Этот, как его, лыжник…

– Биатлонист, дубина калмыцкая. Вон его винтовка. Посмотри, только руками не лапай…

Буча сидел на топчане и смотрел прямо перед собой. Савва повернулся на его голос.

– О, проснулся! Буча, где ты его подрезал? Ты что как неживой?

Узкоглазый широкоскулый калмык Савва говорил почти без акцента, но в конце фразы добавлял зачем-то с ударением кавказское короткое «да».

– Буча, братан, да? Можно мне ухо резать?

Буча выругался ему в ответ длинно и смачно. Потом плюнул на замызганный пол, встал и, тяжело переступая, словно ноги его были сплошь покрыты мозолями, направился в сторону выхода.

– Хрен себе отрежь, рожа калмыцкая.

Савва ничуть не обиделся, даже наоборот, звонко, заливисто захохотал. Засмеялись и солдаты.

– Ты – братан мой, но злой, как собака. Хочешь, нож подарю? – с этими словами Савва достал черный, вороненый, с ложбинкой для кровостока нож. Клинок этот он снял с убитого боевика. Савва говорил, что нож острый, как бритва.

Буча, не слушая уже никого, вырвался наружу из подвала. Его начало рвать. Черная слизь текла по губам, его трясло, словно кто хотел вынуть все его внутренности, выдернуть сердце и полоскать на свежем ветре. Пусто было в Бучиной душе, только гул стоял – долгий, тягучий, нескончаемый….

Возвращение

После первой чеченской кампании вернулся Иван Знамов домой. Шестнадцатилетний брат Жорка долго вертел в руках маленький серебряный крест. Ходил за старшим по пятам; когда сели за стол, даже обиделся – посадили его с краю, далеко от брата. А сам брат-орденоносец на него даже внимания не обращал. Даже про войну брат не рассказал, молчал, как бирюк, только глазами водил и хмурился. Загордился старший: так казалось Жорке.

Потом Ванька уехал в город учиться, жил в студенческом общежитии, домой приезжал редко, по праздникам. Прошло почти три года. Иногда, когда дома никого не было, Жорка подходил к шкафу, где мать хранила документы, и доставал из ящика братов орден. Прикладывал блестящий крест к груди и чуть не плакал.

Провожать брата в армию Ванька не приехал – сдавал экзамены. Даже не позвонил. Ушел Жорка, еще больше на брата обиженный.

Случилось это весной. А через два месяца пришло от Жорки письмо. Писал, что служит он в Дагестане в пограничных войсках. Горы кругом. Красиво. Кормят хорошо, только спать хочется. В конце письма просил передать привет брату Ивану, пусть, мол, тоже напишет ему, не обижается, если что… Три месяца потом не было от Жорки писем. Однажды утром, когда Ванькин отец собирался на работу, раздался телефонный звонок. Мать взяла трубку. На другом конце провода скрипел незнакомый голос

– Ваш сын Знамов Георгий, случайно, не приезжал домой?

Жоркина мать удивленно сдвинула брови:

– Кто это? Жора служит. Давно не писал. Где он? Кто это говорит?

– Ваш сын самовольно покинул территорию части. Если он появится дома, вы должны незамедлительно сообщить об этом в районный военкомат…

Связь оборвалась. Жоркина мать долго стояла с телефонной трубкой в руках.

Через неделю в дом Знамовых почтальон принес бандероль. В грубой оберточной бумаге лежала обыкновенная видеокассета. Отец неловко нажимал кнопки заезженного видеомагнитофона, руки тряслись, будто чувствовал нехорошее. Смотрели с матерью вдвоем. На экране телевизора зарябило, заплясало, наконец, появилось изображение. Голый по пояс человек сидел на корточках, руки его были связаны сзади. К нему подошел мужчина, он скалился белозубым ртом и гладил черную окладистую бороду. В другой руке бородач сжимал длинный блестящий нож. Он нагнулся к сидящему, приподнял его голову за подбородок высоко вверх и что-то сказал на непонятном языке. Потом толкнул человека ногой, перевернул его на живот, как барана. Упершись коленом в спину пленника, бородач схватил двумя пальцами его под ноздри, оттянул голову назад и начал водить ножом по белой шее.

Искаженное болью и смертельной судорогой Жоркино лицо неизвестный оператор снял крупно, смачно, чтобы было видно все…

Кумыцкая мусульманская кровь текла в Бучиных жилах – степная и горячая. Долго сидел Буча у телевизора, смотрел, как режут брата. На его шее висел перехваченный тонкой смолянистой бечевкой заветный мешочек. В нем с раннего детства хранился кусок ссохшейся кожицы, оставшийся после совершения мусульманского обряда. Двумя пальцами тер Буча мешочек и шевелил губами, шептал тихо совсем, вроде как молитву читал. Просидел так до самого вечера, дотемна. Отец курил на летней кухне, целую пепельницу набил «Беломором».

– Бать, ты в прокуратуру сходи. Отдай кассету. – Ванька помолчал минуту и снова обратился к отцу. – Я на столе деньги оставил. Отнеси в больницу врачам. Пусть за матерью как следует посмотрят...

Отец вдавил в кучу окурков дымящуюся беломорину:

– Ты куда собрался?

– На кудыкину гору, батя…

– Вань, может, не он это на кассете?

Буча выдохнул почти шепотом:

– Он, батя. Сходи в прокуратуру…

– Не езди ты туда, сынок. Мать пожалей. Вон там опять не пойми что. Кто кого стреляет, зачем? Вначале говорили, что против мусульман война. Теперь чечены с дагестанцами сошлись биться. Или я ошибаюсь?

Не дождавшись ответа, продолжил:

– Ты ведь тоже по Корану жить должен, а там сказано, что нельзя мусульманину убивать брата по вере…

Отдышался отец и тихо спросил:

– Небось, больно ему было? А, Ванька? Больно, не знаешь?

– Не знаю, батя. Ты извини, мне идти надо. Не забудь про кассету.

Попрощались отец с сыном сухо, даже не обнялись. Буча уехал на вокзал. Поезд до Ростова-на-Дону отходил вечером…


Авторы:  Лариса КИСЛИНСКАЯ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку