Брусилов. Мои воспоминания

Брусилов. Мои воспоминания
Автор: Валерий ЯРХО
01.08.2012
   
 Царь Николай II (слева) и генерал Брусилов в недавно оккупированной Буковине, 1916 год  
   
   
 Алексей Алексеевич Брусилов в 1917 году  
   

Воспоминания Брусилова были направлены для прочтения Сталину. После этого имя генерала исчезло со страниц советской печати почти на двадцать лет. Публикуемые ниже главы из воспоминаний охватывают период Февральской и Октябрьской революций

Видный русский полководец Алексей Алексеевич Брусилов (1853–1926) прошёл путь от воспитанника Пажеского корпуса до генерала от кавалерии. После Февральской революции А.А.Брусилов некоторое время был Верховным главнокомандующим. В отличие от многих генералов и офицеров, он отказался примкнуть к Белому движению во время Гражданской войны – и в 1920 году вступил в Красную Армию.
В 1929 году в СССР была напечатана первая часть воспоминаний Брусилова, впоследствии неоднократно переиздававшаяся. Вторая часть воспоминаний создавалась в Чехословакии в 1925 году, когда Брусилов находился там на лечении. В 1940 году рукопись воспоминаний поступила в Русский заграничный исторический архив в Праге (РЗИА), фонды которого после Второй мировой войны были переданы правительством Чехословакии в дар Советскому Союзу.  

***
Окончив диктовать кратко свою автобиографию в первый том моих воспоминаний, приступаю к самому тяжкому и сложному периоду своей жизни. Вполне сознаю, что всё, что я пишу, не имеет стройной последовательности или тем более литературной отделки.
Я не следую повальной моде русских людей писать свои воспоминания, наоборот, я этого не хотел, но многие друзья настаивали на этом, и я согласился продиктовать что вспомню. Но это выходит несколько беспорядочно: то я неожиданно забегаю вперёд, то возвращаюсь к старому. Я стар и болен, и да простит мне будущий читатель все мои промахи в стиле и форме эти набросков.
В бытность мною главнокомандующим Юго-Западным фронтом во время германской войны большевики, и ранее, и после февральского переворота, сильно агитировали в рядах армий. Во времена Керенского у них было особенно много поползновений проникать в армию. Мне помнится один случай, когда Керенский был на фронте вместе со мной, мне докладывал мой начальник штаба ген. Сухомлин следующее: несколько большевиков прибыли в штаб в моё отсутствие. Они заявили ему, что желают проникнуть в армию для пропаганды. Сухомлин, очевидно, растерялся и разрешил им ехать. Я же это, безусловно, не одобрил и велел их вернуть обратно. Приехав в Каменец-Подольский, они явились ко мне, и я заявил им, что ни в коем случае допустить их в армию не могу, так как они желают мира во что бы то ни стало, а Временное правительство требует войны до общего мира, заодно со всеми нашими союзниками. И тогда же я выслал их из пределов, мне подвластных. Но помимо этого случая в самой армии было много большевиков, которые, конечно, уже давно занимались ловко скрытой пропагандой. Был случай, когда в одной из дивизий во время присяги Временному правительству солдаты отказались приносить присягу под своими знамёнами, а требовали красных знамён. Стоило большого труда уговорить их приносить присягу под своими боевыми, веками освящёнными знамёнами. Кроме того, по всему фронту мне известно было, что войска в той или иной степени сообщались с неприятелем и были любители, которые специально занимались перебежкой к нему для переговоров о братаниях на почве большевизма. В это же время в Каменце-Подольском был собран съезд депутатов от всех полков вверенной мне армии. В нём одним из деятельных представителей был прапорщик Крыленко, который назывался у большевиков товарищем Абрамом. Он играл большую роль, и все его речи были направлены против войны, поскольку это было возможно в то время.
Мне было очевидно, что совершенно вся моя моральная работа пропадает. Обращения с воззваниями, мои многолюдные беседы с депутатами от армии производили желательное для меня впечатление; я видел отклик в глазах и выражении лиц у людей, я слышал громкие одобрения моим словам и мыслям!.. Но всё это сейчас же рушилось и направлялось иначе товарищем Крыленко. Это была лёгкая задача для него, так как в тайниках своих солдаты страстно желали окончания войны и присоединились к революции лишь в надежде на близкий мир. Я же призывал к тяжёлому долгу относительно Родины. Эта, впрочем, моя участь была одна со всеми офицерами всей армии того глубоко трагического для истории и для нас времени.
В мае месяце я был назначен верховным главнокомандующим, простился со всеми своими сослуживцами и войсками и уехал в Могилёв. Необходимо сказать, что в то время я уже сильно сомневался в возможности дальнейшей войны и взял на себя эту тяжёлую должность лишь в надежде добиться хотя бы того, чтобы русская армия продержалась до конца военных действий на Западном фронте, дабы дать возможность французам и англичанам победоносно закончить войну. Чтобы ознакомиться с состоянием войск на наших Западном и Северном фронтах, я решился объехать эти части войск. Приняв управление всеми войсками русского государства, я назначил Деникина главнокомандующим армиями Западного фронта, ибо на должность начальника штаба верховного главнокомандующего он не годился. Его заменил генерал Лукомский по рекомендации Керенского. В ставке, только что покинутой генералом Алексеевым, в ставке, в которой так недавно жил «император всея Руси», мне сразу стало не по себе. Я не психолог и не привык разбираться в своих душевных переживаниях. Моя военная жизнь не давала мне ни возможности, ни времени для этого. Видя развал армии, чуя, на какой наклонной плоскости стоит вся Россия, я не останавливался на личных переживаниях, я не думал о себе, я бился только о всевозможные препятствия, чтобы спасти армию, я надеялся на помощь моих сослуживцев, таких же русских генералов, как и я. Но в ставке, повторяю, я сразу почувствовал недоброжелательную ко мне атмосферу. Я не мог понять, в чём тут дело, но фальшь, лицемерную натянутость, недоброжелательность лично ко мне ясно сознавал. Впоследствии, когда пришлось читать некоторые воспоминания в то время, казалось, близких мне людей, это вполне подтвердилось. Должен лишь прибавить, что тогдашнее положение армии было настолько тяжело, что едва ли, даже при полном единении у нас, возможно было бы чего-нибудь достичь. Нужно помнить, что армия сразу разложилась и солдаты ни в коем случае воевать более не желали. Как на Западном, так и на Северном фронте я нашёл войска безусловно небоеспособными. Они желали лишь одного – мира, чтобы отправиться домой, ограбить помещиков и жить свободно, не платя никаких налогов, ни податей, не признавать никакого начальства. Вся солдатская масса потому и ударилась в большевизм, что она была убеждена, что только именно в этом состоит программа большевистской партии. Ни о каком коммунизме, ни об интернационале, ни о делении на рабочих и крестьян они не имели ни малейшего понятия и представляли себе, что каждый из них, ограбив своего ближайшего помещика, ближайшую фабрику или завод, заживёт свободным гражданином и никаких тягот нести не будет. Эту анархическую свободу – вольницу они и называли большевизмом. Из эсеров они сразу переменили кличку и стали называться большевиками.
Толпы солдат всяких наименований и чинов удирали с фронта – и частью по железной дороге, частью на лошадях, иные даже пешком уходили домой, захватив с собою винтовки.
Вот при каких условиях я получил своё злополучное «верховное командование».
На Западном и Северном фронтах бывал я на солдатских митингах, осмотрел часть войск и пришёл к заключению, что на этих фронтах войска ещё в худшем положении, чем на Юго-Западном. В некоторых местах офицеры совсем бросили свои части и более ими не командовали по вине безудержной распущенности нижних чинов, которые всё равно их не слушались. Случаи самоубийств офицеров умножались. Я лично знал случай, когда несколько офицеров случайно слышали разговор солдат со злобными восклицаниями: «Всех их изничтожить нужно!» И один из этих бедных юношей в ту же ночь застрелился, сказав: «Зачем ждать, чтобы меня убили, лучше самому с собой покончить!» Нужно сказать, что это был один из многих тех юношей, которые добровольно со студенческой скамьи шли в армию с горячим сердцем, с любовью глубокой к Родине и русскому солдату. Часть солдат, как я раньше уже говорил, отсутствовала, так как они оставили свои полки и бросились домой, а те, которые были налицо, никого слушать не хотели и постоянно общались с германцами. Вообще положение армии было ужасающее. Помнится мне случай, когда при мне было донесено главнокомандующему Северным фронтом, что одна из дивизий, выгнав своё начальство, хочет целиком уйти домой. Я приказал дать знать, что приеду к ним на другое утро, чтобы с ними переговорить. Меня отговаривали ехать в эту дивизию, потому что она в чрезвычайном озверении и что я едва ли выберусь от них живым. Я, тем не менее, приказал объявить, что я к ним приеду и чтобы они меня ждали.
Встретила меня громадная толпа солдат, бушующая и не отдающая себе отчёта в своих действиях. Я въехал в эту толпу на автомобиле вместе с главнокомандующим ген. Клембовским и командующим армией и, встав во весь рост, спросил их, чего они хотят. Они кричали: «Хотим идти домой!» Я им сказал, что говорить с толпой не могу, а пусть они выберут нескольких человек, с которыми я в их присутствии буду говорить. С некоторым трудом, но всё же представители этой ошалелой толпы были выбраны. На мой вопрос, к какой они партии принадлежат, они мне ответили, что раньше были социал-революционерами, а теперь стали большевиками. «В чём же заключается ваше учение?» – спросил я. «Земля и воля!» – кричали они. «А что же ещё?» Ответ был короткий: «А больше ничего!» «Но, что же вы теперь хотите?» Они чистосердечно заявили, что воевать больше не желают и хотят идти домой для того, чтобы разделить землю, отобрав её у помещиков, и свободно зажить, не неся никаких тягот. На мой вопрос: «А что же тогда будет с матушкой Россией, если вы о ней думать не будете, а каждый из вас заботиться будет только о себе?» они мне заявили, что это не их дело обсуждать, что будет с государством, и что твёрдо решили жить дома спокойно и припеваючи. «То есть грызть семечки и играть на гармошке?!» «Точно так!» – расхохотались ближайшие ряды.
Итак, ни до чего я с ними договориться не мог, ибо хотя в то время главнокомандующие и назывались главноуговаривающими, но уговорить их я был не в состоянии. Как и в других местах, они только обещали мне, что самовольно не уйдут со своих позиций и вернут обратно всё своё выгнанное начальство. Большая часть их и выполнила данное обещание.
Вспоминаю ещё своё посещение 1-го Сибирского армейского корпуса, которым командовал генерал Плешков.
Это было на Западном фронте. Я потому упоминаю именно об этом корпусе, что в течение всей войны он отличался безусловной храбростью и великолепно себя вёл. Я хотел посмотреть, что из этого корпуса вышло. Они меня встретили бесшабашной толпой, окружая то место, где была трибуна, с которой я должен был говорить. На моё приветствие они громко рявкнули: «Здравия желаем!» Сейчас же объявились уже ранее выбранные представители, которые были уполномочены со мной говорить. На мои слова они ответили дружно и поклялись, что выполнят свой долг. При моём отъезде они меня провожали громким «ура!»... Но засим оказалось, что во время боя они сдали все свои позиции и ушли назад, не защищая их.
Встретил я также свою 17-ю пехотную дивизию, бывшую когда-то в моём 14-м корпусе, приветствовавшую меня восторженно. Но на мои увещевания идти против неприятеля они ответили мне, что сами-то пошли бы, но другие войска, смежные с ними, уйдут и драться не будут, а потому погибать без толку они не согласны. И все части, которые я только видел, в большей или меньшей степени заявляли одно и то же: «драться не хотят», и все считали себя большевиками.
Из этих примеров видно, что армии в действительности не существовало, а были только толпы солдат – непослушных и к бою не годных. Когда Керенский приехал в ставку в качестве председателя Совета министров, стоявшего во главе Временного правительства, я ему заявил, что считаю армию более не способной к боевым действиям и что ни я, ни кто-либо из других генералов не в силах будут вдохнуть в неё боевую мощь, без которой война невозможна. Но он не обратил внимания на мои слова. С этих пор я считал, что моя должность верховного главнокомандующего излишняя, и, когда получилось известие о прорыве наших войск у Тарнополя, я отнёсся к этому довольно спокойно, ибо ничего иного не ждал.
Керенский предложил мне подписать вместе с ним приказ по армиям с объявлением о восстановлении полевых судов и смертной казни за отказ от боя. Приказ этот я подписал, но спросил Керенского: «Кто же будет его приводить в исполнение? При настоящем состоянии умов солдат не только ни один не согласится стрелять в своих, но они перебьют всех офицеров, находящихся в суде». «Ну, там это будет видно, что из этого выйдет, а я думаю, что это будет всё-таки порядочная острастка», – сказал он. А я предполагал, что толку из этой угрозы никакого не выйдет, но не стал противиться настояниям его. Вскоре затем Керенский вторично приехал в ставку с требованием, чтобы я изложил мой план дальнейших действий на совещании, которое должно было у меня состояться по его же настоянию. Об этом совещании я уже говорил подробно в конце первого тома, упомяну только кратко, в чём оно состояло. Были приглашены генералы Алексеев, Рузский и главнокомандующие фронтами. Я заявил, что никаких новых требований войскам я не предъявлял и что решение действий на фронтах было установлено ещё ген. Алексеевым, но что в общем я убеждён, что никаких предприятий мы не в состоянии начать и что в лучшем случае мы удержимся на местах. Тут неприличная схватка Деникина с Керенским поглотила все остальные вопросы и оставила чрезвычайно тяжёлое впечатление на всех присутствовавших. По окончании совещания все пошли ко мне в гости, чтобы пообедать. Натянутость и фальшь в отношении меня были очевидны, хотя Керенский и старался затушевать свою интригу против меня, которая, впрочем, обнаружилась через сутки после его отъезда, когда я получил телеграмму о смещении меня с поста верховного главнокомандующего армии и замене меня ген. Корниловым. Все подробности этого происшествия я описал в конце первого тома моих воспоминаний и теперь перейду к моим московским впечатлениям.
Тотчас по окончании обеда и отъезда Керенского в Петроград я начал укладываться, так как был убеждён, что моё увольнение с должности не замедлится. За несколько дней до этого совещания ко мне в ставку приезжал мой сын с молоденькой женой. Я писал в своей автобиографии подробно об этом несчастном браке. Теперь только скажу, что ко всем моим тягостным переживаниям того времени прибавилась ещё тяжёлая гирька от этого визита. Мне сразу тогда почуялась несуразность этого нового брака и его судьба.
Проводы в Могилёве, когда я покидал ставку, носили характер чрезвычайной натянутости. В некоторых лицах русских по чувствам людей, как в генеральских, офицерских, так и в солдатских погонах, я читал вопрос, недоумение, растерянность и удручённость. В большинстве же других – насмешку и злую иронию. Когда я ещё был на перроне, а жена моя уже в вагоне у окна, до меня донёсся её громкий голос, обращённый к кому-то из знакомых: «Россия всегда, при всех войнах, много страдала от интриг в её главных штабах и ставках, а теперь окончательно гибнет от них!» Я не мог не согласиться в душе с её словами, но нашёл их при данной обстановке бестактными, неловкими.
В Орше нас догнал автомобиль, в котором прилетели проводить нас с великолепными букетами цветов К.И.Величко и два брата Сучковы. Впечатление от короткого с ними разговора ясно показало их монархические чувства. Впоследствии оба эти брата, честные русские люди, были расстреляны большевиками. Когда они были в школе маскировки, умный Троцкий сказал впервые про всю эту школу, что она подобна редиске: сверху красная, а внутри белая. А потом эту остроту много раз повторяли при всяких поводах.
По приезде в Москву я, казалось мне, достиг возможности отдохнуть после почти четырёх лет мучительного горения на фронте. Квартира жены была приведена в порядок, обстановка кабинета, к которой я привык десятки лет, комфорт и забота близких дали мне короткое забвение и отдых. Я ведь ни на один день с 1914 года отпуска не брал. Московская пресса и общество чрезвычайно сердечно отнеслись ко мне. Являлись ко мне всевозможные депутации с иконами и адресами. На улицах и в театрах я был постоянно окружён толпой людей, желавших мне выказать так или иначе свою благодарность за мои победы. Шумные овации слушателей в театрах меня несколько смущали, но я за годы войны соскучился по театру, и меня всё же тянуло туда.
Являлись ко мне казачьи офицеры, входившие в состав казачьего комитета, и выбрали меня своим председателем. В состав союза Георгиевских кавалеров входило много солдат, и в этом союзе меня также выбрали председателем.
В это время собрался в Москве съезд общественных деятелей. Я выступал и объяснял подробно положение армии и дух её. Причём не скрывал, что она находится в ужасном виде и положение её безнадёжно. В том же духе докладывали о положении дел на фронте и генералы Алексеев, Рузский, Юденич и Каледин. Кажется, в тот же день или на другой у меня обедали ген. Рузский и Каледин. Это было в последний раз, что я их видел, не подозревая об этом тогда. Беседа наша, конечно, вертелась всё на тех же тяжких вопросах. Каледин был в ужасно мрачном настроении духа. Помню, как жена моя заговорила о статье в одной из газет в тот день, озаглавленной «Выступление белых крестов», то есть нас, всех генералов с белыми Георгиевскими крестами. Статья была очень благожелательная, в ней много говорилось о героических трудах наших на фронтах за эти годы. Алексей Максимович Каледин усмехнулся и грустно сказал: «Это заглавие статьи «Белые кресты» невольно заставляет думать о могильных крестах, в сущности, они нам только и остались!..» Ген. Рузский рассказывал нам много подробностей о своём пребывании в царском поезде во время отречения Николая II во Пскове. У него была собственноручная записка государя, которую он ему прислал через час после отречения. Государь колебался и просил его остановить дело. Он писал, что вопрос о наследнике следует переделать. Но было уже поздно, телеграммы были уже разосланы по всей России.
Тяжко было и у Рузского на душе, но он не был так безысходно мрачен, как Каледин. Вскоре тут появилось воззвание генерала Корнилова, затем его приезд в Москву, и шумиха, создавшаяся около него, произвела на меня горькое впечатление. Дутые лавры этого бедного фантазёра отцвели, не успев расцвесть! Но потоки офицерской крови полились за ними непосредственно, как я и ожидал. Не могло быть иначе, слишком несвоевременно было это воззвание затеяно.
Государственное совещание Совета министров состоялось в Большом театре. Я на нём не был, так как личного приглашения не получил, да и вполне был убеждён, что оно не поведёт ни к чему доброму. О красноречивых разглагольствованиях Керенского кричала вся Москва в то время. Но всё это проходило мимо меня, не заставляя меня реагировать на это, так как я находил всё это совершенно бесполезным для тяжко больной Родины. Я вполне был убеждён, что большевистский переворот не за горами, и в то время, когда всё это совершалось, я уже был уверен, что Временное правительство будет скинуто и власть возьмут большевики. Я не знал, на сколько времени они вступят в управление Россией, но вполне был убеждён, что это на днях случится.
За несколько дней до совещания в Большом театре в одном из заседаний съезда общественных деятелей мне пришлось выступить с трибуны с объяснениями о безнадёжности нашего фронта, и, переходя к современному положению дел, я говорил: «Если вы все, русские люди, желаете играть роль в общественной жизни и иметь значение для России, вам необходимо вмешаться в толпу и повелевать ею, надо с оружием в руках выйти на улицу, тогда только так называемая «буржуазия» может повлиять на ход дел». Я предложил записаться на листе бумаги всем желающим принять участие в схватках на улицах и обещал стать во главе их. Мне бешено аплодировали, но в конце концов на выложенном листе бумаги оказалась одна подпись какого-то инженера из Коломны. Все остальные аплодировали, но никто не нашёл возможным выступать на свою собственную защиту.
Дряблость духовная всех этих москвичей в этом сказалась. Это мне дало понять, что в действительности в случае большевистского восстания, которое мне казалось неизбежным, никого не окажется на стороне правых партий. На Ходынском поле стояло несколько тысяч солдат, которых я легко мог купить за три миллиона рублей. Видя, что общественных деятелей собрать нельзя, так как они не расположены выступать сами, я проектировал купить солдат, с тем чтобы выступить с ними на защиту какого-либо порядка в России, и объездил нескольких московских тузов, чтобы достать денег. Везде получил массу комплиментов, но без денег. Каждый думал о себе, рассчитывая, что и так «авось» дело обойдётся.
Всё это было в июле и августе, а когда в октябре началось восстание большевиков, то на стороне Временного правительства оказались несколько сот юнкеров и кадетов военных корпусов. Из всех остальных обывателей, не исключая массы офицеров, живших в Москве, на улице никого не оказалось, и тысячи рабочих очутились хозяевами всей Москвы и диктовали свои условия тем несчастным мальчикам – юнкерам и кадетам, которые выступали на стороне правительства. А впоследствии было зарегистрировано большевиками 42 тысячи офицеров, бывших в Москве. Во фронте с юнкерами оказалась только всего одна рота в 200 человек офицеров. Конечно, тысячи из них не желали выступать на стороне Временного правительства, будучи монархистами, и не верили мне. Они воображали, что большевики возьмут верх на несколько дней, и жестоко ошиблись. Я оказался гораздо дальнозорче их, ибо несколько лет спустя большевик Н.И.Муралов мне говорил, что в то время его положение было отчаянное: рабочие бросили оружие, Ходынка разбежалась по деревням, и у него в распоряжении оставалось около девяноста солдат, которых он бессменно и рассылал с винтовками на грузовиках во все концы города для устрашения обывателей. Буржуазная Москва и монархисты мне не поверили, не пошли за мной – и проиграли своё дело. Что посеяли, то они сами и пожали.
Уже в то время, когда на улицах гремела стрельба, ко мне прискакали Сытин, Астров и ещё кто-то третий (кажется, Коновалов), привезли мне сто тысяч рублей, но уже в то время и с такими деньгами ничего сделать было нельзя. Я искал в июле 2–3 миллиона, и мне их не дали... Одновременно со всеми этими совещаниями и собраниями в Москве меня атаковали всевозможные кружки, союзы и общества – городские, крестьянские и религиозные, которые одно за другим выбирали меня своим председателем. Я видел и понимал, что все эти люди мечутся, не зная, что предпринять, чтобы спасти положение. Я никому не отказывал, но сознавал, что болтовни в этом всём больше, чем дела. Помню одно заседание в Николаевском дворце с епископами Нестором Камчатским, Андреем Уфимским, митрополитом Макарием и с даровитым, сильным духом священником Владимиром Востоковым. Это тот самый Востоков, который издавал одно время духовный журнал «Духовные отклики» («Отклики на жизнь» – Ред.) и отчаянно боролся против Распутина. Его сильно преследовали в своё время, ссылали, запрещали его журнал и т.д. Я помню одну его фразу в беседе со мной: «Много-много нашей крови нужно пролить, кровь наша нужна как жертвоприношение за спасение Родины!..» И как он был прав. На этом же заседании ораторствовал генерал А.М.Зайончковский, которому в то время я имел наивность верить. Речь его была блестящая, как и всё, всегда и везде, что он делал и при царе, и при большевиках. Талантливый субъект, что и говорить. Жаль только, что в своих военных очерках он так много лжёт. Я их коснусь особо.
В это время жена моя была занята усиленными хлопотами о празднике в пользу Союза Георгиевских кавалеров, который для неё налаживали московские артисты Большого и Малого театров. Это была лебединая песня такого рода праздников моей жены. Много их бывало в её жизни, но этот удался на славу и по результатам материальным, и по общему настроению. Спасибо А.И.Южину, М.Н.Ермоловой, покойному дорогому нашему О.А.Правдину, А.В.Неждановой, Гельцер и особенно певцу Дыгасу, бесконечно хлопотавшему об этом празднике, так блестяще прошедшем.
В день его моя жена была на похоронах своей приятельницы с молодых лет. Это была удивительная труженица, умная, хорошая женщина. В.Г.Виталина-Айзикович была еврейка, и жена моя училась с ней в одесской гимназии. После тридцати лет разлуки она встретила её уже давно крестившейся и работавшей в типографии «Русского слова». Смертельно заболев, она просила передать об этом моей жене, прося её приехать в больницу. Будучи хорошей русской патриоткой, умирая, она говорила моей жене, что дела очень плохи, и советовала уехать за границу. Жена мне это передавала, но тогда я ещё не допускал мысли, что Россия гибнет. На похоронах этой женщины было много журналистов и типографских рабочих. Один из последних подошёл к жене и спросил: «Вы жена генерала Брусилова?» И на утвердительный её ответ пожал ей руку и тоже удивил её: «Уезжайте за границу, скажите генералу, что здесь ему опасно оставаться!..» Жена поблагодарила его, но прибавила, что мы русские и никуда из России не уедем.
Наступили жуткие октябрьские дни. Грохот орудий и ружейная пальба под окнами в течение недели не давали покоя ни днём, ни ночью. Я был окружён семьёй, состоящей из жены, её сестры и брата. Все они, к счастью моему, были мужественны и спокойны. Прислуга в числе двух женщин и трёх мужчин также были молодцами. Прискакал также мой конный вестовой, состоявший при моих высококровных верховых лошадях.
Кроме прислуги и Гуменного, ко мне пришли несколько человек Георгиевских кавалеров, солдат и юнкеров. Генерал Зайончковский телефонировал мне в первый же день восстания, что многие Георгиевские кавалеры нашего союза выражают желание прийти ко мне на квартиру для охраны. Я отвечал им, что благодарю их, но не вижу в этом особенной нужды, если же они настаивают, прошу передать, что я согласен…
Итак, в моей квартире собралось довольно много людей, и в продолжение недели под грохот орудий и ружейную стрельбу под окнами мы с ними сидели, как в осаждённой крепости. Хорошо, что у жены оказался запас провизии и муки.
Дом, в котором мы жили, очутился в районе между огней двух вражеских сторон. Телефон всё время действовал, и мы переговаривались с родными, друзьями и знакомыми. Когда в первый раз к нам ворвались вооружённые мальчишки, то из соседнего дома профессора Кузнецова по телефону кто-то отчаянно прошептал: «К вам лезут большевики!»
Из Александровского училища, в котором был штаб белых, мне несколько раз сообщали, что идёт рота офицеров по направлению к нашему дому. Но мы её так и не дождались. Вновь раздался звонок телефона, и кто-то опять-таки из Александровского училища заявил, что от них сносились со штабом большевиков, прося их разрешения вывезти меня на нейтральную почву из района перекрёстного огня. Ещё когда я не успел толково обсудить это предложение, я был разъединён с первым голосом, а вновь заговорил кто-то другой. И на мой вопрос, кто говорит, отвечал: «Я Ногин, чего вы, собственно, хотите?» «Я ничего не хочу, а мне сейчас предлагали, что меня вывезут со всей моей семьёй из района огня». Ногин отвечал: «Вас одного мы берёмся увезти, но без семьи». Тогда я категорически отказался, и он резко ответил: «Как хотите!» С этого самого мгновения наш телефон замолчал.
В этот же день (2 ноября ст. ст.) около 6 часов вечера влетела в мою квартиру граната, разорвавшаяся в коридоре как раз в то время, когда я проходил в другом конце его. Разворотив пол, стены и потолок, осколки долетели до меня и попали мне в правую ногу ниже колена. Я слышал, как Ростислав (брат жены) крикнул: «Спускайтесь в нижнюю квартиру!..» И в то же время я, чувствуя, что в моём сапоге, как в мешке, болтается раздробленная нога, в свою очередь крикнул: «Я ранен!» – и на левой ноге проскакал до кресла ближайшей комнаты. Мой денщик Григорий, спавший тут же в боковой маленькой комнате, счастливо избег опасности, но, услыхав мой голос и приказание Ростислава, схватил меня на руки и донёс с помощью Гуменного, повара Якова, Иванова вниз, в квартиру отсутствующего хозяина дома. Вся семья Леденцовых была в то время в Сухуми. У них в квартире меня уложили, и какая-то весьма неискусная большевичка, сестра милосердия летучего отряда, попробовала меня перевязать, но у неё ничего не вышло. Удалось только моим людям разрезать сапог, и её, очевидно, напугала масса крови в нём. Притащили какого-то доктора, который без разрешения домового комитета не соглашался идти перевязывать «генерала». Но мои люди, очевидно, с ним по-своему поговорили, поэтому моё выражение «притащили» вполне правильно. И злополучный этот доктор отвратительно меня перевязал. Я чувствовал, что от боли могу потерять сознание, но крепился и призывал всю свою силу воли, чтобы не пугать жену. Вскоре тут проявился один из братьев Сучковых. Он стал распоряжаться, и не знаю, был ли он кем-либо уполномочен и почему тут оказался (с Орши я его не видел), но благодаря ему появились носилки, и меня понесли в лазарет лицея, что находился на Остоженке, недалеко от нас. Помню, что пальба ружейная ещё продолжалась, пули летели, свистя и жужжа. Меня несли через какие-то дворы и закоулки. Моя бедняга жена шла возле меня, и я молил Бога, чтобы она уцелела, чтобы её не ранили и не убили. Как я её ни просил, чтобы она оставалась дома, но она не согласилась и пошла за мной. Со всех углов доносились окрики: «Кто идёт?» – и Сучков отвечал: «Свои», и кажется мне, что говорил какой-то пароль, но ручаться не могу, ибо сильно страдал и был мгновениями в полубредовом состоянии. Впоследствии я ещё раз или два видел этого молодого офицера; гораздо позднее мне говорили, что его большевики расстреляли. Но ни тогда, ни теперь не могу понять, откуда и как явился он ко мне в такой страшный день моего ранения.
Когда меня принесли в лицей, то Н.Н.Сучков хлопотал, чтобы мне дали отдельную комнату, однако из этого ничего не вышло, так как солдаты требовали полного равенства и никаких исключений не допускали. Меня поместили в каком-то малюсеньком закоулке.
Рано утром прибежала жена моего сына и сказала, что заключено перемирие и можно ходить по улицам. Но это было не перемирие, а полная победа большевиков над юнкерами и кадетами, которых спустя некоторое время, обезоруженных, целой гурьбой вооружённые рабочие провели куда-то по Остоженке мимо лицея. Все бросились к окнам смотреть на это печальное зрелище. Несколько десятков здоровых, упитанных лицеистов выразили много любопытства у окон. Моя жена, бледная, подошла ко мне и сказала: «Мне почему-то мелькнули строки из лермонтовского стихотворения «А вы что делали, скажите, в это время, когда в полях чужих он гордо погибал?..»
Я понял жену, стихотворение о Наполеоне, обращённое к толпе французской, – это одно, а другое – положение одиноких, несоорганизованных юношей, бьющихся насмерть среди густонаселённой Москвы и никем не поддержанных. Я понял мысль жены: «А вы что делали? Вы все, кто впоследствии так жестоко пострадал, вся буржуазия, все монархисты, лицеисты, офицеры, аристократия, купечество? Где вы были? Я вас звал ещё в августе. Вы берегли свои кубышки да надеялись на «авось». Что посеяли, то и пожали, друзья мои, хорошо ли, дурно ли выйдет для будущего России – не знаю. Но вы меня оттолкнули, не приняли моей руки. И я остался один... Ни правых, ни левых, ни белых, ни красных в душе моей не было... Была далёкая, широкая, великая матушка Россия в целом. Но копошащихся людишек, с их политическими и эгоистическими волнениями, партиями, интригами, борьбой, не было в душе моей!..»
Варвара Ивановна (жена сына) мигом слетала в лечебницу доктора Руднева и оповестила всех, кого нужно было, о моём положении. В то же время мой шофёр с денщиком Григорием преодолели все препятствия, чтобы найти хирурга доктора Алексинского. С.М.Руднев приехал ко мне сию же минуту, перевязал мне ногу. И, когда я ему сказал, что хочу, чтобы меня поместили в его лечебницу, он сел, провёл рукой по лбу и, тяжело вздохнув, устало сказал мне:
– Мы сейчас же перенесём вас на носилках в мою лечебницу!..
Взглянув ему при этом в глаза, печальные, задумчивые, я почувствовал в нём русского человека и понял его скорбные мысли. Это было первое моё знакомство с ним. И мне кажется, что я его тогда же полюбил. Последующие девять или десять месяцев я не выходил из-под его наблюдений, он спас мне ногу и был врачом и другом-собеседником во все эти тяжёлые месяцы в истории России.
По его отъезде из лицея мои люди и несколько солдат вынесли меня из лазарета и, как покойника, понесли по Остоженке, Пречистенке и переулкам на Арбат в лечебницу его, находящуюся в Серебряном переулке. Путь был довольно далёкий. Близкие мне люди шли возле меня. Сучков исчез, а его заменил генерал Спиридович, непонятно для меня откуда-то появившийся с повязкой Красного Креста на руке. Он всем распоряжался, шёл впереди процессии, расчищая путь от извозчиков и грузовиков. Народ всё прибавлялся, меня несли, чередуясь, то солдаты, то студенты, то штатские люди. Я слышал рыдания и гул разговоров. Многие думали, что я убит, но, заглядывая мне в открытые глаза, целовали мне руки и уступали место следующим русским людям, хотевшим убедиться, что это меня несут искалеченного по улицам родной Москвы, тогда как три года на фронте вражеские гранаты меня щадили!..
Я был глубоко благодарен толпе, выражавшей мне столько сердечного участия. Мне казалось, что я присутствую на собственных похоронах. Да, может быть, в переносном значении для России оно так и было: Москва хоронила своего прославленного победами генерала Алексея Алексеевича Брусилова, а остался жить искалеченный, измученный старик.
По прибытии в лечебницу меня встретил ассистент доктора Руднева, женатый на его дочери, доктор Т.С.Зацепин. Кажется, сейчас же меня внесли в операционную, я увидел находившихся там докторов Руднева и Алексинского. Затем уже от хлороформа ничего не помню. Да, я забыл, что до операционной меня вносили в тёмный кабинет для получения снимка моей раздробленной ноги с помощью рентгеновских лучей.
После операции меня нисколько не тошнило от хлороформа. Врачи удивлялись моему сердцу и утверждали, что для моих лет оно исключительно крепко. Также и кости мои, и весь мой организм они одобряли. Я им говорил, что, будучи всю жизнь кавалеристом и военным человеком, я любил всякий спорт, много тренировался, ходил пешком, ездил верхом. Всё это закалило меня, и ко времени ранения на 65-м году жизни я оказался ещё очень крепким и выносливым «молодцом», по выражению хирургов.


Авторы:  Валерий ЯРХО

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку