Боря против Бобби

Боря против Бобби
Автор: Владимир АБАРИНОВ
12.07.2013

Шахматный матч спасский–фишер, которому в июле исполнилСЯ 41 год, и сегодня – однО из главных событий в истории древнейшей игры. но его значение вышло далеко за пределы спорта. это был один из кульминационных моментов противостояния двух систем, двух идеологий, двух миров. Замечательно, однако, что участники этого матча века, олицетворявшие две сверхдержавы и их диаметрально противоположные ценности, имели между собой много общего, что скрывалось в их жизненных историях

… Уединясь от всех далеко,
Они над шахматной доской,
На стол облокотясь, порой
Сидят, задумавшись глубоко,
И Ленский пешкою ладью
Берет в рассеяньи свою.

«Евгений Онегин»

Советские шахматисты доминировали на мировой арене начиная с первых послевоенных лет. Это стало результатом государственной поддержки, какой не пользовался ни один западный гроссмейстер. Шахматам, между прочим, покровительствовал еще Николай II – он, в частности, щедро спонсировал Санкт-Петербургский международный турнир 1914 года и впервые присвоил титул «гроссмейстер» пятерым его участникам – Эмануилу Ласкеру, Капабланке, Алехину, Фрэнку Маршаллу и Зигберту Таррашу. Но царское меценатство не идет ни в какое сравнение с пропагандой шахмат, развернутой при советской власти.

В эмиграции партнером Ленина за шахматной доской нередко бывал Александр Ильин. Поскольку вождь большевиков подписывал псевдонимом «Ильин» свои брошюры, Александр Ильин, ставший в 1914 году чемпионом Женевы и острова Капри, стал называться Ильиным-Женевским. После октябрьского переворота, в 1924 году, была учреждена Всесоюзная шахматно-шашечная секция при Высшем совете физической культуры ВЦИК во главе с прокурором Николаем Крыленко. Вместе с Ильиным-Женевским Крыленко в свободное от судилищ время организовал в Москве знаменитый международный турнир 1925 года, собравший лучших игроков того времени и ставший причиной «шахматной лихорадки», охватившей Россию.

По городам и весям необъятной страны закипела бурная деятельность. Игра отличалась демократизмом, никаких особенных затрат не требовалось. Организация шахматных кружков зачастую вменялась учреждениям и предприятиям в обязательную общественную нагрузку, но в значительной мере прожект Крыленко держался на искреннем энтузиазме. Всякая уважающая себя газета завела шахматный отдел (в романе «12 стульев» «прелестный этюд Неунывако» вытесняет с газетной полосы репортаж о громком уголовном процессе), вести с международных турниров передавались по радио в числе важнейших. Главное внимание уделялось воспитанию нового поколения шахматистов в школах, пионерских лагерях и дворцах пионеров. Игра в шахматы стала привычным занятием отдыхающей публики на городских бульварах, в санаториях, поездах дальнего следования и речных круизах. На полевых станах и в заводских цехах играли в обеденный перерыв.

Плоды крыленковских усилий поражают воображение. Если в 1923 году в Советской России было не более тысячи состоящих в клубах шахматистов, то спустя пять лет – уже 150 тысяч. В 1951 году, когда Крыленко уже давно был расстрелян как враг народа и шпион, в бесчисленных турнирах, от первенства колхоза до первенства СССР, играл один миллион человек, в середине 1960-х – три миллиона. Такие масштабы и не снились Западу, где салонная настольная игра оставалась причудой одиночек.

Сталин шахматы недолюбливал и относился к замысловатой игре с подозрением. В своей речи на Московской губернской партконференции в ноябре 1927 года он сравнил лидеров оппозиции не с кем-нибудь, а с шахматистами. В 1937 году, когда НКВД потребовался обвинительный материал на Крыленко, уже не оппозиционеры превратились в шахматистов, а шахматисты – в презренных заговорщиков и шпионов. Так возникло «шахматное дело», жертвами которого стали десятки талантливых игроков; едва унесли ноги из Советского Союза поселившиеся в Москве Эмануил Ласкер с женой.

Дети своей страны

Борис Спасский был в полной мере порождением государственного подхода к развитию шахмат. Его мать была из псковских крестьян, дочь псковского и петербургского домовладельца, дед по отцу – священником, депутатом 4-й Государственной думы от Курской губернии. Первые уроки шахматного мастерства он получил в послевоенном Ленинграде, во Дворце пионеров, располагавшемся в Аничковом дворце, где помещение шахматного клуба украшало живописное полотно, изображающее играющих в шахматы Ленина и Горького, а в качестве болельщицы – Крупскую (великий пролетарский писатель в реальности играть в шахматы, увы, не умел). В 1948 году 11-летний Боря Спасский как особо одаренный ребенок стал получать государственную стипендию в размере 1200 рублей – это больше, чем тогдашняя зарплата инженера.

Бобби Фишер никогда не видел своего отца. Его с сестрой вырастила мать Регина, которой с трудом удавалось одеть и прокормить детей. Бобби с пеленок проявлял склонность к головоломкам и настольным играм. Ему было шесть лет, когда тетка подарила ему шахматы. С тех пор он не расставался с доской и фигурами. Восьми лет от роду Бобби начинает – сначала в сопровождении матери, а потом самостоятельно – посещать нью-йоркские шахматные клубы. Он попал в хорошие руки; наиболее серьезные игроки собирались в доме прикованного к инвалидной коляске Джека Коллинза, воспитавшего двух шахматистов мирового класса – гроссмейстеров Ломбарду и Роберта Бирна

В 1955 году (Спасский в это время уже вошел в круг сильнейших) в американском шахматном сообществе распространился слух о появлении нового вундеркинда. После Пола Мёрфи, мелькнувшего ярким метеором в середине XIX века, такой уникум появился в Америке лишь однажды – это был Самуэль Решевский, в восемь лет в матросском костюмчике гастролировавший с сеансами одновременной игры по Европе, а годом позже, когда его семья перебралась в США, и по Америке.

В 1956 году в возрасте 13 лет Фишер выиграл чемпионат США среди юниоров, а в 14 лет стал чемпионом США – самым молодым за всю историю. В 1957-м его мать написала письмо Никите Хрущеву с просьбой пригласить Бобби на Московский международный фестиваль молодежи. Здесь стоит прерваться и рассказать о нетривиальной судьбе Регины.

Под личным присмотром Даллеса

Она родилась в Швейцарии в семье польских евреев-иммигрантов. Ей было несколько месяцев, когда семейство переехало в США. В 1932 году 19-летней девушкой она отправилась учиться в Берлин и встретила там биофизика Ханса-Герхарда Фишера. Годом позже в Германии к власти пришли нацисты, и пара переселилась в Москву – не только потому, что Регина была еврейкой, но и потому, что Герхард был коммунистом и, по некоторым сведениям, агентом Коминтерна, что было практически равнозначно шпиону. В Москве они поженились и прожили пять лет. Здесь родилась их дочь Джоан. Регина слушала лекции в Первом медицинском институте им. И.М. Сеченова, Герхард работал в московском Государственном научно-исследовательском институте мозга. Они не стали жертвами Большого террора, но брак их в конце концов распался. Герхард отправился – или был направлен – на гражданскую войну в Испанию, а Регина в январе 1939 года вернулась в США. Спустя год Герхард, у которого был испанский паспорт, осел в Чили.

Благодаря бдительности знакомых Регина вскоре оказалась в поле зрения ФБР и оставалась под негласным наблюдением в течение двух десятилетий. Левизна политических воззрений привела ее в одну из коммунистических организаций, которая в марте 1947 года попала в приложенный к исполнительному приказу президента Трумэна перечень групп, стремящихся «изменить форму правления в Соединенных Штатах неконституционными средствами». К концу 1952 года на основании этого приказа ФБР вело негласные расследования в отношении более чем шести с половиной миллионов американцев.

Свидетельства «нелояльности» Регины постепенно накапливались. В мае 1945 года в Портленде она обращалась в поисках работы переводчика в офис советской закупочной комиссии. Водопроводчик, починявший кран в ее квартире, донес куда следует, что она слушала дома «коммунистические пластинки» и агитировала его вступать в компартию. Другой осведомитель сообщал, что Регина отправила ребенка на лето в лагерь, устроенный коммунистами. Своих радикальных взглядов Регина не скрывала, но при этом, как жаловался один из доносчиков, настолько убедительно аргументировала свою позицию, что и возразить-то ей было нечего.

К середине 1950-х годов дело Регины Фишер завяло и новыми материалами не пополнялось. Но после ее письма Хрущеву, которое она передала через советское посольство в Вашингтоне, оно стало расти как снежный ком. Теперь уже агенты взялись за него всерьез. Они заново опросили всех свидетелей, проверили банковские счета Регины и завещание ее отца, дабы установить, действительно ли она унаследовала от него значительную сумму; наведались в психиатрическую клинику, где она короткое время находилась на обследовании, будучи арестована за нарушение общественного порядка.

Директор ФБР Эдгар Гувер приказывал подчиненным вести дело «с особой осторожностью», дабы не возбудить подозрений Регины. Когда в 1959 году Бобби и Регина отправились на турниры в Аргентину и Чили, он лично писал директору ЦРУ Аллену Даллесу и просил его проследить, не встретится ли Регина в Сантьяго со своим бывшим мужем. (В годы Второй мировой войны Южная Америка кишела и немецкими, и советскими шпионами; Гувер не без оснований подозревал в шпионаже на Москву и Герхарда Фишера.) В том же году дело по здравом размышлении закрыли. Однако годом позже Регина сама способствовала его открытию. Она устроила пикет перед Белым домом в знак протеста против запрета на участие американской команды в шахматной олимпиаде в Восточной Германии. В 1961 году она участвовала в марше мира Сан-Франциско – Москва и надолго осталась в Европе. Герхард Фишер почти наверняка не был отцом Бобби, но это уже другая история.

Чертовски капризный Бобби

Письмо Хрущеву опоздало, на фестиваль Бобби не попал. Но получил особое приглашение и летом 1958 года отправился в Москву. Поездка произвела на него тягостное впечатление и, видимо, стала основной причиной его стойкой неприязни к Советскому Союзу. Принимали его со всем возможным пиететом: поселили в хорошей гостинице, предоставили машину с водителем и переводчика, предложили «культурную программу». Бобби наотрез отказался от посещения Кремля, музеев и Большого театра – он хотел только играть в шахматы. С утра он отправлялся в Центральный шахматный клуб, возвращался в отель пообедать и ехал назад. Его партнерами были мастера Александр Никитин и Евгений Васюков, но Бобби жаждал сразиться с ведущими советскими гроссмейстерами. Ему удалось сыграть лишь несколько блицпартий с Петросяном. Визит завершился досрочно

В 1958 году Фишер в очередной раз стал чемпионом США. Спустя два года он впервые встретился за доской с Борисом Спасским на турнире в Мар-дель-Плата (Аргентина). Спасский выиграл и разделил с Фишером 1–2-е места. На стокгольмском межзональном турнире 1962 года Бобби пришел первым. Турнир претендентов состоялся в том же году на Кюрасао (Нидерландские Антильские острова). Фишер оказался лишь четвертым после Петросяна, Кереса и Геллера.
Вернувшись домой, он опубликовал в журнале Sports Illustrated статью, в которой обвинил своих соперников в сговоре. «Русский контроль в шахматах достиг такого уровня, когда честное соревнование за звание чемпиона мира уже невозможно», – писал Фишер. И впрямь: все 12 игр между Петросяном, Кересом и Геллером закончились вничью, причем многие – быстрыми ничьими. Некоторые эксперты не исключают, что трое советских фаворитов сообща боролись не только против Фишера, но и против Виктора Корчного, который занял на Кюрасао 5-е место. С другой стороны, такая тактика была возможна лишь потому, что Бобби отставал – если бы он реально претендовал на первое место, советские претенденты, чтобы обойти его, должны были бы выигрывать друг у друга.
Так или иначе, Фишер вслух сказал то, о чем западные шахматисты догадывались, а советские знали наверняка. Он заявил, что отказывается от борьбы за чемпионский титул до тех пор, пока ФИДЕ не заменит турнир претендентов матчами по олимпийской системе, на выбывание. В следующем году Бобби в шестой раз стал чемпионом США, выиграв все до единой партии. Свое участие в турнирах он стал обставлять множеством условий: высоким гонораром, особыми требованиями к освещению и уровню шума в зале. Кроме того, он настаивал, чтобы ему, как и иудею Решевскому, была предоставлена возможность не играть по субботам (Бобби примкнул тогда к христианской секте «Всемирная церковь Бога», последователи которой блюдут субботу). К концу 1966 года Спасский и Фишер сыграли в общей сложности четыре партии; две из них закончились вничью, а две выиграл Спасский.

Устроители межзонального турнира 1967 года в Сусе (Тунис) постарались в максимальной мере удовлетворить требования Фишера, в том числе и относительно субботы. Тем не менее уже в ходе турнира Бобби жаловался на шум, доносящийся снаружи (турнир проходил в отеле), и потребовал изгнать из зала фоторепортера, а затем заявил, что график игр составлен неудачно: поскольку он должен пропускать субботу (точнее – сутки, начинавшиеся с заката пятницы), ему приходится слишком часто играть в оставшиеся дни. Будучи после восьми туров лидером турнира (6 побед и 2 ничьи), он не явился на следующую игру с советским международным мастером Айваром Гипслисом, и судьи засчитали ему поражение. В ответ фаворит покинул турнир, на глазах у изумленной публики порвав в клочки счет за дополнительные, не оплаченные хозяевами турнира услуги, врученный ему администрацией отеля при выходе.
С тех пор Бобби два года не показывался ни на каких шахматных соревнованиях.

[gallery]

Борис, тоже не подарок

А чемпионом мира стал Борис Спасский. В 1966 году (как раз тогда, когда в межзональном турнире не стал играть Фишер) он добрался наконец до чемпиона, Тиграна Петросяна. Этот матч, проходивший в московском Театре эстрады, как и церемонию награждения, автор видел своими глазами, будучи школьником, – у него тогда как раз началась «шахматная лихорадка».

В 1970 году Фишер неожиданно решил участвовать в матче «СССР против остального мира» в Белграде. В том же году Фишер и Спасский сыграли на шахматной олимпиаде в Зигене (ФРГ). Выиграл Спасский. После игры он заявил репортерам, что для него играть с Бобби – «всегда удовольствие» и что считает Фишера самым сильным претендентом на титул чемпиона мира.

Тот факт, что Фишер находится в отличной форме, ни у кого не вызывал сомнений. Проблема состояла в том, что он не играл в чемпионате США 1969 года и, следовательно, не мог участвовать в межзональном турнире на Мальорке – в нем должны были играть от США занявшие три первых места Уильям Аддисон, Решевский и Пал Бенко. Понимая, что реальные шансы есть только у Бобби, Бенко предложил Фишеру свою путевку на межзональный турнир за скромные отступные в 2000 долларов. Фишер выиграл турнир в Пальма-де-Мальорка, опередив занявшего второе место Ларсена на 3,5 очка – небывалый результат для соревнований такого класса. В четвертьфинале он разгромил Марка Тайманова со счетом 6:0

Сам Тайманов назвал матч с Фишером своей «гражданской казнью». По возвращении в Москву из Ванкувера, где игрался матч, он в полной мере вкусил горькие плоды поражения. В Шереметьево, на таможне, которую прежде он проходил без малейших осложнений, ему устроили унизительный досмотр. В итоге в багаже обнаружилась незадекларированная валюта (это был гонорар гроссмейстеру Сало Флору за статьи в голландском шахматном журнале) и роман Солженицына «В круге первом» – такая идеологическая контрабанда граничила с уголовным преступлением. За таможней последовал разнос в Главкомспорте, покаянные объяснительные записки, письмо председателя комитета Сергея Павлова в ЦК КПСС с изложением причин «беспрецедентного поражения советского гроссмейстера». В назидание другим Тайманова примерно наказали: он был исключен из состава сборной, стал невыездным, лишился государственной стипендии и звания «заслуженный мастер спорта СССР»; ему запретили публиковать статьи в шахматной прессе и выступать в концертах (Марк Тайманов был великолепным пианистом).

Единственным, кто заступился за Тайманова, был Борис Спасский. Он публично поддержал его, заявив в интервью: «Каков бы ни был результат, матч был очень интересным». На совещании в Спорткомитете Спасский спросил начальников: «А если мы все проиграем, нас всех вызовут на ковер?»

А Фишер спустя всего месяц выиграл полуфинальный матч у Ларсена – с таким же сухим счетом. Было от чего затрепетать московским чиновникам! После этой победы Бобби получил послание от Президента США Ричарда Никсона. «Серия из 19 побед подряд в соревнованиях мирового класса не имеет прецедентов, – писал Никсон, – и у вас есть все основания испытывать удовлетворение этим изумительным достижением. Готовясь к встрече с победителем матча Петросян – Корчной, вы можете быть уверены, что ваши соотечественники встретят вас ликованием. Удачи!»

В финале Бобби встретился с Петросяном. Матч игрался в Буэнос-Айресе. Фишер выиграл первую партию, Петросян – вторую. Затем последовали три ничьи. На шестой партии Петросян сломался. Он проиграл с достойным счетом 2,5:6,5. Поэтому в Москве оргвыводов делать не стали.

В высоких инстанциях Бориса Спасского не любили за дерзкое вольнодумство и, согласно тогдашней формулировке, «нескромность в быту». Этот бонвиван не состоял в рядах КПСС, своим любимым писателем называл Достоевского и в дружеских компаниях, будучи талантливым пародистом, изображал Брежнева и даже Ленина. Он отнюдь не считал себя в неоплатном долгу перед родиной. В 1971 году на публичной лекции в городе Шахты он позволил себе высказывания, о которых первый секретарь Ростовского обкома счел необходимым доложить в Москву, в ЦК КПСС. Объясняя, почему он не играет в чемпионатах СССР, Спасский заявил, что приз за первое место уж больно мал – всего 250 рублей; то ли дело турнир 1966 года в Санта-Монике, где ему за первое место заплатили целых 5000 долларов. Но ростовского секретаря перепугало даже не это, а фраза Спасского о том, что, не стань он шахматистом, стал бы священником. В том же году произошел и вовсе возмутительный случай: Спасский наотрез отказался подписать коллективное письмо в защиту члена компартии США Анджелы Дэвис, арестованной по подозрению в соучастии в убийстве. Но и это сошло с рук чемпиону. Его эскапады объясняли политической незрелостью. Тем важнее было подключить к подготовке к матчу с Фишером опытных бойцов идеологического фронта. Бой ожидался нешуточный: ставкой был престиж Советского Союза, как понимали его (да и по сей день понимают) в Москве.

Такой не подведет?

К матчу с Фишером Борис Спасский начал готовиться еще до начала матчей претендентов. Советское спортивное начальство не без внутреннего содрогания смирилось с мыслью, что четвертьвековой советской шахматной монополии приходит конец и что советскому чемпиону будет на сей раз противостоять представитель не просто капиталистического государства, но главного идеологического и военно-стратегического противника Москвы в «холодной войне». Председатель Комитета по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР Сергей Павлов в бумаге, направленной в отдел пропаганды ЦК КПСС (вся переписка о предстоящем матче имела гриф «секретно»), на всякий случай подстилает соломки, загодя объясняя партийному руководству, почему советские шахматисты могут и уступить мировое первенство:

«Советские методы подготовки и совершенствования шахматистов изучались и постепенно перенимались в социалистических и капиталистических странах. Между тем в нашей стране в силу ряда причин, связанных с последствиями войны, образовался разрыв примерно в десять лет между старшим и младшим поколениями шахматистов. Большинство ведущих гроссмейстеров достигли или подходят к критическому для шахматистов возрасту 40–45 лет, а молодежь еще не готова к борьбе на высшем уровне»

Сообщая, что Спасский уже приступил к подготовке к решающему сражению, Павлов характеризует чемпиона как «высокоодаренного в своей области человека», возможности которого еще далеко не исчерпаны. Однако у Спасского есть и отрицательные черты: «Вместе с тем в результате трудного детства и пробелов в воспитании он подчас не критически относится к своему поведению, допускает незрелые высказывания, нарушает спортивный режим, не проявляет должного трудолюбия. Некоторые лица у нас в стране и за рубежом пытаются усугубить эти недостатки Б. Спасского, развивая у него манию величия, всячески подчеркивая его «исключительную роль» как чемпиона мира, подогревают и без того нездоровый меркантилизм Б. Спасского». Павлов с гражданской скорбью вынужден признать, что «кропотливая работа» вверенного ему ведомства по воспитанию Спасского «дает пока незначительные результаты». (Этот и последующие документы из фондов Российского государственного архива новейшей истории были впервые опубликованы Акселем Вартаняном в газете «Спорт-экспресс».)
Подтекст совершенно очевиден: Спасский способен выиграть у Фишера, Спорткомитет делает для этого все возможное, а если проиграет, то виноват будет исключительно он сам, саботажник и стяжатель.

За подготовку к матчу в Спорткомитете персонально отвечал зампред Виктор Ивонин. Он привлек на помощь Спасскому ведущих гроссмейстеров. Спасский настоял на собственном выборе тренеров. Ими стали гроссмейстеры Игорь Бондаревский, Ефим Геллер, Николай Крогиус и Иво Ней. У каждого из них был свой участок работы. Крогиус, кроме того, был кандидатом психологических наук, а Ней – отличным теннисистом; они должны были помочь чемпиону сохранять силу духа и спортивную форму.

Кандидатура беспартийного Нея вызвала особо сильное противодействие КГБ, но Спасский не отступил. Он решил действовать через голову Ивонина. В ноябре 1971 года он нашел возможность передать секретарю ЦК КПСС по идеологии, науке и культуре Петру Демичеву свой вариант плана подготовки к матчу. 22 ноября Павлов получил бумагу с положительной резолюцией Демичева. Помимо обеспечения условий для работы (госдача на весь период подготовки с полным снабжением и обслуживанием, в том числе медицинским контролем), он включил в перечень московскую прописку для Бондаревского и Крогиуса, повышение себе и своим тренерам зарплаты и новую квартиру для себя. Ничего чрезмерного в требованиях Спасского не было – Михаил Ботвинник в 1945 году, в период подготовки к несостоявшемуся матчу с Алехиным, требовал гораздо больше. Павлову оставалось лишь доложить об исполнении.

Некоторые очевидцы утверждали (и докладывали куда следует), что подготовка на госдаче шла ни шатко ни валко. Они видели на столе в номере чемпиона вместо шахмат карты, домино и журнал «Плейбой», считавшийся тогда в Советском Союзе пределом разврата и изымавшийся на таможне как подрывная литература; за обедом Спасский откупоривал бутылку виски, был вальяжен и рассказывал своим компаньонам древнегреческие мифы, которые очень любил. Чемпион играл в теннис, купался, зимой ходил на лыжах. Словом, жил в свое удовольствие, вместо того чтобы денно и нощно корпеть над шахматной доской. Сам Спасский утверждает, что при этом он упорно работал, отводя шахматам по 5 часов в день.

Коктейль без Бобби

Поскольку начиная с 1951 года все матчи за звание чемпиона мира игрались между советскими шахматистами, у Спорткомитета не было ни малейшего опыта переговоров по вопросам организации таких матчей. Прежде всего предстояло договориться о месте проведения. Фишер наотрез отказался от Советского Союза и предложил США. США отклонил, в свою очередь, Спасский.

ФИДЕ объявила тендер. Заявки пришли от Белграда, Сараева, Буэнос-Айреса, Бледа, Амстердама, Рио-де-Жанейро, Монреаля, Загреба, Цюриха, Афин, Дортмунда, Парижа, Боготы и Рейкьявика. Самый большой призовой фонд, 152 тысячи долларов, предложил Белград. Рейкьявик со 125 тысячами оказался на втором месте. Начались переговоры. В Москву приехал исполнительный директор Шахматной федерации США Эд Эдмондсон. Поскольку разница в деньгах между Белградом и Рейкьявиком была невелика, к тому же исландцы обещали участникам 60 процентов доходов от продажи телевизионных прав, он подписал соглашение о проведении матча в Исландии. Однако Фишер отказался признать «московский пакт». Он настаивал на Белграде или на любом городе в Западном полушарии. Тогда появилась идея разделить матч пополам: начать в Белграде, а закончить в Рейкьявике. В Амстердаме было подписано новое соглашение, но претендент сразу же выдвинул новое условие: все доходы от матча должны получить его участники. Исландия ответила отказом. Фишер отказался играть в Исландии.

В этот момент оказалась под сомнением и кандидатура Белграда. Власти города, опасаясь, что из-за капризов Фишера матч может не состояться, потребовали от обеих шахматных федераций внести гарантийные депозиты в сумме 35 тысяч долларов каждый. Советская федерация согласилась. У американской таких денег не было. Тогда президент ФИДЕ Макс Эйве направил Фишеру ультиматум: или он подтверждает свое участие на согласованных условиях, или матч отменяется и Спасский будет играть в Москве с Петросяном. И Фишер подтвердил участие. Однако Белград, не получив депозита, снял свою кандидатуру. Остался Рейкьявик.
Это упрощенная схема переговоров. На самом деле Москва охотно шла на обострение – ее вполне устраивала дисквалификация Фишера. При этом советская сторона поставила под сомнение мотивы Макса Эйве. В записке от 29 апреля Павлов докладывал кураторам в ЦК: «Что касается президента ФИДЕ М. Эйве, то он уже ранее неоднократно проявлял благожелательное отношение к Р. Фишеру и публично предсказывал его победу в матче на первенство мира, что недопустимо для президента». Записка содержала и очередную кляузу на Спасского, который «до сих пор не выразил желания публично осудить поведение Р. Фишера и М. Эйве и который опасается любых шагов, могущих привести к тому, что его матч с Фишером не состоится»

Иными словами, Спасский во что бы то ни стало хотел спасти матч. У спортивных начальников такая позиция не укладывалась в голове. Но жесткие шаги не потребовались. Фишер пошел на попятную. Открытие матча и жеребьевка были назначены на 1 июля, первая партия – на 2-е.

Команда Спасского прилетела в Рейкьявик 21 июня – для акклиматизации. На самом деле акклиматизация Спасскому не требовалась: климат в Исландии такой же, что и в родном городе чемпиона, Ленинграде; стояли белые ночи, и Спасский с Неем допоздна играли в теннис. Команда претендента состояла из двух адвокатов, представителя шахматной федерации США и секунданта – им был гроссмейстер Ломбарда, тот самый, что обыграл Спасского на студенческом чемпионате 1960 года. Бобби Фишеру билет из Нью-Йорка был заказан на 25 июня, но в этот день он в исландской столице не появился.

Бобби готовился к матчу в полнейшем уединении на лыжном курорте в южных Аппалачах, обложившись шахматной литературой и не расставаясь с шахматной доской сутками. Незадолго до начала матча прошел слух, что претендент выдвинул новое условие: он требует для себя и Спасского 30 процентов сборов от продажи входных билетов. Исландцы потеряли дар речи: из этих сумм они рассчитывали покрыть свои расходы на аренду зала и призовой фонд.

27 июня Фишер вернулся в Нью-Йорк. На 28-е ему был заказан новый билет. Но по прибытии лайнера в Рейкьявик на борту его не оказалось. По словам адвоката Эндрю Дэвиса, он и Фишер вовремя приехали в международный аэропорт имени Джона Кеннеди. Фишер задержался в какой-то лавке, чтобы купить будильник. Договорились встретиться в самолете. Когда Бобби с покупкой в руках направился на посадку, он увидел толпу папарацци и повернул назад.

Поскольку время еще не вышло, организаторы продолжали готовиться к матчу. 1 июля, в день открытия матча (это была суббота), появилась депеша ТАСС, объяснявшая поведение Фишера «отвратительной жаждой наживы». В пять часов пополудни в Национальном театре собрались высшие должностные лица: президент, премьер-министр, члены кабинета. Место рядом с Борисом Спасским оставалось пустым. После речей состоялся коктейль. Засим мероприятие завершилось.

Что делать дальше, никто не знал. Президент Исландской шахматной федерации Гудмундур Тораринссон бросился к премьер-министру Олафуру Йоханнессону, умоляя его позвонить в Белый дом. Президент отказался, прекрасно понимая, что Белый дом ничем помочь тут не может. Поразмыслив, он все же решил пригласить для беседы временного поверенного в делах США Теодора Тремблея.

Ход Киссинджера

Сегодня любой американский школьник знает, что Америку за 500 лет до Колумба открыли исландские викинги и что первый белый ребенок, родившийся в Новом Свете, был исландцем. Недаром американские космические экспедиции к Марсу в 1976 году назывались «Викинг I» и «Викинг II». В начале 1970-х Исландия переживала непростой момент своей истории. На выборах 1971 года победу одержал левый блок «Народный альянс». Под вопросом оказалось американское военное присутствие на острове. Будучи единственным членом НАТО, не имеющим собственных вооруженных сил, Исландия заключила с США в 1951 году договор о совместной обороне; с тех пор американская военно-морская база в Кефлавике оставалась важным звеном атлантической стратегии – оттуда наряду с базой на Азорах обеспечивался мониторинг советских военных кораблей и подводных лодок в Северной Атлантике. Вместе с тем база в Кефлавике была крупнейшим работодателем в Исландии, источником благополучия тысяч островитян. Правящая коалиция стояла перед трудным выбором.

Теодор Тремблей понимал, что в создавшейся ситуации, учитывая стратегические интересы США, было бы неплохо оказать исландцам содействие. Матч Спасский – Фишер уже сидел у него в печенках. Его осаждали адвокаты шахматного гения с абсурдными требованиями: то компенсировать Фишеру «потери» от сборов, то обеспечить ему круглосуточную охрану – четырех морских пехотинцев. Он видел, что русские с их обаятельным чемпионом выигрывают пропагандистскую битву

После разговора с премьером Йоханнессоном Тремблей составил телеграмму и направил ее на три адреса: Государственный департамент, Совет национальной безопасности, ЦРУ. Исландская сторона, писал он, «оценит попытку повлиять на Фишера».

В ситуацию вмешался советник президента по национальной безопасности Генри Киссинджер. В интервью авторам книги «Бобби Фишер идет на войну» Дэвиду Эдмондсу и Джoну Айдинау он сказал, что не помнит, откуда он узнал о бурных событиях в Рейкьявике – из телеграммы поверенного или из газет. Киссинджер снял трубку и позвонил Фишеру. «Америка хочет, чтобы вы поехали и разгромили русских», – сказал он. По свидетельству очевидцев, эта фраза преобразила Бобби. Сам он впоследствии говорил о своих чувствах так: «Я решил, что интересы моей страны выше моих собственных».

Тем временем в Рейкьявике адвокаты Фишера обратились к Эйве с просьбой перенести начало матча в связи с болезнью претендента – их клиент, заявили они, переутомился, в подтверждение чего будет представлено заключение врача. Заключение так и не было представлено, но Эйве перенес жеребьевку на 4 июля. Москва ответила раздраженным демаршем, но согласилась на перенос – с условием, что если и 4 июля матч не начнется, то она будет считать его «сорванным по вине претендента и руководства ФИДЕ со всеми вытекающими последствиями».

Несмотря на всплеск патриотических чувств после разговора с Киссинджером, Бобби продолжал капризничать. Событие, подвигнувшее его все-таки отправиться в Исландию, произошло 3 июля. В этот день британский финансист, мультимиллионер Джеймс Слейтер объявил о том, что он удваивает призовой фонд, выделяя дополнительно 125 тысяч долларов. Вечером 3 июля  лимузин Бобби влился в поток автомобилей, следующих в аэропорт Кеннеди. День был предпраздничный, и дорога была забита. Рейс «Исландских авиалиний», по расписанию отправлявшийся в половине восьмого вечера, был задержан до 22:00. За посадкой Фишера наблюдали советские дипломаты. Убедившись, что претендент вылетел в Рейкьявик, они сообщили в МИД, а оттуда позвонили Ивонину.

Самолет приземлился в Рейкьявике рано утром. Кортеж, какой предоставляют лишь главам государств, на скорости 150 километров в час направился к отведенному претенденту только что выстроенному загородному дому (Бобби, впрочем, скоро оттуда съехал в отель). Ликующий Пол Маршалл (юрист Фишера) созвал пресс-конференцию, на которой принес от имени Фишера извинения за опоздание и поблагодарил Спасского за терпение.

Договорились

Между тем в Москве страсти накалились. Как пишут в своей книге Дэвид Эдмондс и Джон Айдинау, исполнявший обязанности заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Александр Яковлев «был разъярен» фактами «унижения» советского чемпиона и приказал Ивонину немедленно отозвать Спасского. Обезумевший от страха Ивонин обратился за консультацией к психологу: каким образом можно убедить Спасского уехать, если он хочет остаться? Ситуация и впрямь нетривиальная. Спасскому нельзя было что-либо приказать по партийной линии; видимо, можно было потребовать его возвращения от имени спортивного общества «Локомотив», где он числился на работе, под угрозой увольнения, но вряд ли эта угроза испугала бы чемпиона. Есть свидетельства, что председатель Спорткомитета Сергей Павлов в телефонном разговоре обещал Спасскому трумфальную встречу в случае отмены матча.

Проблемой советского бюрократического аппарата была его медлительность, а в Рейкьявике события развивались стремительно. В полдень 4 июля Бобби Фишер не явился на жеребьевку, прислав вместо себя своего секунданта Уильяма Ломбарду. По правилам ФИДЕ претендент должен участвовать в жеребьевке лично. Эйве был не прочь провести жеребьевку в отсутствие Фишера, но тут вмешался чемпион. Он вынул из кармана и зачитал вслух по-русски заранее заготовленное заявление:

«…Общественное мнение в СССР и лично я возмущены поведением Фишера. По общечеловеческим понятиям он полностью себя дискредитировал. Тем самым в моих глазах он поставил под сомнение свои моральные права играть в матче на первенство мира. Теперь, для того чтобы существовала надежда провести матч, Фишер должен понести справедливое наказание. Только после этого я могу вернуться к вопросу о возможном проведении матча».
Чемпион все-таки уступил давлению Москвы.

Оставалось неясным, какого наказания для Фишера требует советская сторона. Началась череда изнурительных переговоров, на которых выяснилось: русские хотят, чтобы Фишеру было засчитано поражение в первой партии. Всем без исключения было ясно, что в этом случае Фишер играть матч откажется. Главный арбитр матча немецкий гроссмейстер Лотар Шмид попытался обратить положение в шутку: «Как насчет форы в одну пешку?» Секунданты чемпиона улыбнулись, но стояли на своем – директива из Москвы поступила, как видно, жесткая. Последний тур переговоров затянулся до четырех часов утра. Измученный Эйве наконец сдался: «Не вижу другого выхода. Я объявлю поражение Фишера в первой партии». Присутствующие облегченно вздохнули и начали прощаться. В этот момент Гудмундура Тораринссона осенило. «Это невозможно, – сказал он. – По шахматным правилам нельзя проиграть игру за неявкой, если не включались часы. Мы, организаторы, виноваты в том, что не включили часы». На этот довод советские представители контраргумента не нашли

Между тем временный поверенный Тремблей обсуждал с Ломбардой и Маршаллом, как усадить соперников за шахматную доску и попытаться повлиять на освещение всех перипетий в прессе, создающей крайне несимпатичный образ претендента. Результатом дискуссии стало еще одно послание, нацарапанное Бобби собственноручно: он предлагал сопернику вообще отказаться от денег и играть из одной любви к шахматам. Секундант и адвокаты правили текст всю ночь и в конце концов все же уговорили Фишера вычеркнуть фразу про деньги. Рано утром, когда Спасский еще спал, бумагу доставили в его отель. Фишер приносил «искренние извинения» за свое «неуважительное поведение, выразившееся в отсутствии на церемонии открытия». Теперь, когда извинения принесены, неужели же чемпион по-прежнему желает незаслуженной победы в первой партии? «Я знаю Вас как спортсмена и джентльмена, – писал Фишер, – и с нетерпением жду возможности встретиться с вами в игре».

Американское посольство распространило текст письма еще до того, как его прочел Спасский. Общественное мнение склонилось в пользу претендента. 7 июля состоялась жеребьевка. Спасскому достались в первой партии белые. Игра была назначена на 11 июля.

Уберите фотографа!

Во время жеребьевки Бобби Фишер не высказал ни малейших претензий к устройству зала. Тем не менее претендент намеревался внимательно его осмотреть, для чего в спорткомплексе день и ночь дежурили уполномоченные лица. По мнению руководства ФИДЕ, исландцы создали наилучшие за всю историю шахмат условия. Сцена зала Laugardalsholl была устлана толстым ковром, стены задрапированы так, что снаружи не доносилось никаких звуков. Над столом висел светильник размером четыре на четыре метра.

Фишер появился в зале посреди ночи, за 40 часов до начала первой игры. Понравились только шахматные фигуры и черное кожаное вращающееся кресло, купленное в Нью-Йорке специально для него. Первым делом претендент забраковал стол красного дерева, изготовленный по спецзаказу и стоивший организаторам 1200 долларов, – он велел сделать его ниже. Доска, сделанная местным резчиком по камню из белого и зеленого мрамора, совсем не понравилась Бобби: на клетках, заявил он, слишком много крапинок. Мастера разбудили среди ночи и заказали новую доску. Зрители сидят слишком близко – первые ряды следует оставить пустыми. Камеры нужно отодвинуть в самый дальний конец, дабы не было слышно ни малейшего стрекотания, и задрапировать. Светом Фишер занимался особенно тщательно. Исполнявший его указания инженер был на него не в обиде: Бобби, по его словам, точно знал, чего он хочет, – чтобы лампы не отбрасывали на доску ни тени, ни бликов; учитывая мраморную поверхность доски и полированное дерево стола, добиться этого было непросто.
У чемпиона никаких замечаний к залу, столу и доске не было – он прекрасно знал, что претендент устроит все наилучшим образом.

На первую партию Бобби опоздал всего на шесть минут. Соперники разыграли защиту Нимцовича. Уже на 11-м ходу они разменяли ферзей, на 16-м – коней, на 18-м – слонов, на 19-м – ладей, на 23-м – вторую пару ладей, а на 28-м – оставшихся коней. На доске осталось по слону и шесть пешек у каждого. Гроссмейстеры в такой позиции заключают ничью. Но Бобби решил продолжить. На 29-м ходу он взял «отравленную пешку», как это называется по-английски, то есть позарился на легкую добычу – в результате его слон оказался в западне. Ловушка была настолько элементарной, что зрители не поверили своим глазам.

Партия была отложена после пяти часов игры. Спасский записал свой 41-й ход. «Do zavtra», – сказал ему по-русски Бобби. На следующий день Фишер сделал еще 15 ходов, после чего признал свое поражение.

Чуть ли не с первого же хода первой партии претендент стал жаловаться главному арбитру Лотару Шмиду на шум камер и в конце концов потребовал прекратить съемку. Ночью две из трех камер, стоявшие на штативах у дальней стены, убрали из зала. Третью, на сцене, замаскировали и оставили. На доигрывании Бобби был решительно всем доволен, но, сделав три хода, он откинулся на спинку кресла и попал глазами на объектив камеры. Фишер немедленно покинул сцену, подошел к Лотару Шмиду и заявил, что прекращает свое участие в матче до тех пор, покуда последняя из оставшихся камер не будет удалена из зала. Шмид удовлетворил требование претендента, но только в день доигрывания. Вопрос о дальнейшем присутствии камер в зале должен был решаться отдельно.
Соглашение об эксклюзивных правах на теле- и киносъемку исландская шахматная федерация подписала с малоизвестным нью-йоркским продюсером Честером Фоксом по рекомендации адвокатов Фишера. Крупные телекомпании особого интереса к освещению матча не проявили, однако благодаря капризам претендента событие вышло на первый план, и «картинка» потребовалась всем

Юридически ситуация была непростой. С одной стороны, съемка предусмотрена регламентом, который подписали обе стороны. С другой – участники матча вправе требовать удаления любых факторов, причиняющих им беспокойство. Было принято соломоново решение: камеры спрятали за стеной, оставив в зале лишь объективы. Узнав об этом, Фишер отказался явиться на вторую партию.

Она была назначена на 13 июля. Ровно в пять часов пополудни Лотар Шмид пустил часы. Согласно правилам, которые подписали обе стороны, «если участник не явился на игру в течение одного часа после начала партии, ему засчитывается поражение ввиду неявки». Чтобы максимально ускорить путешествие Фишера, дорога от его отеля до спорткомплекса была перекрыта, все светофоры были переключены на зеленый, а у входа в отель ждал полицейский автомобиль с включенным мотором. Адвокат Фишера Эндрю Дэвис связался из Нью-Йорка с адвокатом компании Chester Fox Inc. Ричардом Стейном и предложил ему убрать камеры лишь на вторую партию, а вопрос об их присутствии в дальнейшем решить отдельно. Стейн мгновенно согласился и позвонил по «горячей линии», соединявшей спорткомплекс с отельным номером Фишера, секунданту претендента Ломбарде. Претендент ответил согласием, но поставил новое условие: часы следует включить заново. На это Лотар Шмид ответил решительным «нет» – правила есть правила, чемпион ждет за доской уже 40 минут. Ровно в шесть-ноль-ноль он остановил часы и объявил Бориса Спасского победителем во второй партии. Счет в матче стал 2:0.

Ответом был отказ Фишера играть матч. Он забронировал билеты на все без исключения рейсы, вылетающие из Рейкьявика в ближайшие дни. Американская пресса описывала эскапады Бобби в осуждающем тоне. По сравнению с претендентом чемпион выглядел в высшей степени симпатично: он беззаботно играл в теннис, ездил на рыбалку и прогуливался по городу, раздавая автографы.

В этот острый момент Фишеру снова позвонил Киссинджер. На сей раз он звонил из Casa Pasifica – дома Ричарда Никсона близ Сан Клементе на юге Калифорнии. В это время по приглашению президента там гостил советский посол Добрынин с супругой, а Киссинджер был их гидом: возил, в частности, в Голливуд, где визитеры познакомились с Бобом Хоупом и Альфредом Хичкоком. Пребыванию в Сан Клементе Добрынин уделил в своих мемуарах две страницы, не преминул даже сказать доброе слово о коктейле «Маргарита», который попробовал тогда впервые. Однако в книге нет ни малейшего упоминания о рейкьявикской баталии. Посол, видимо, не подозревал, что именно в эти два дня, улучив минуту, Киссинджер набрал номер отеля Loftleidir в исландской столице, попросил к аппарату Фишера и сказал ему, что он должен разгромить «комми» от имени всей Америки.

Тем временем организаторы решили провести официальный замер уровня шума в зале. На экспертизу были приглашены, помимо представителей сторон, члены съемочной группы Честера Фокса, журналисты и дипломаты. Ведущий исландский специалист по акустике Курт Бальдурссон с помощью приборов установил, что уровень шума при работающих камерах равен уровню при выключенных – 55 децибел. Звук такой громкости неуловим для человеческого уха – «если только Фишер не обладает экстрасенсорными способностями», уточнил он. Вспоминается булгаковский председатель акустической комиссии московских театров Аркадий Аполлонович Семплеяров, который, как ни улучшал акустику, она какая была, такая и осталась, – устроители матча при всем желании не могли снизить уровень шума, издаваемого и без того беззвучными камерами. Пока шла экспертиза, Виктор Ивонин и американский миллионер-филантроп Исаак Туровер сели за доску на сцене и сгоняли партию. Ивонин сидел в кресле претендента и в полной мере оценил его удобство. Кресло Спасского было обыкновенным, деревянным – оно не вращалось и обито было тканью. Налицо непорядок и ущерб престижу, решил Ивонин.

После экспертизы Макс Эйве взял решительный тон. Он объявил, что, если претендент не явится на третью партию, ему будет засчитано поражение. Если не явится на четвертую, матч будет объявлен законченным в пользу чемпиона мира. Дело было в субботу 15 июля, и Бобби отключил телефон во исполнение религиозных предписаний. Его адвокаты спорили с организаторами до трех часов утра, но так ни о чем и не договорились.

Великий перелом

Наутро Фишер заявил, что будет играть третью партию только в изолированной комнате за сценой без зрителей и камер. Чемпион не возражал. Он согласился на комнату без ведома других членов делегации. Ивонин узнал новость уже сидя в зале в ожидании начала партии.

Комната, куда переместились участники, использовалась для игры в пинг-понг. Через окно, выходившее на лужайку, доносились крики резвящейся детворы; но детские крики Фишера совершенно не беспокоили. Спасский приехал первым. Фишер учинил скандал, едва войдя в комнату: он увидел завернутую в мягкий кожух камеру, которая должна была транслировать происходящее публике в зале. «Никаких камер!» – заорал претендент вне себя от ярости. Шмид попросил его не волновать партнера перед игрой. Бобби грубо оборвал его. В этот момент с побелевшим лицом встал Спасский. «Если вы не прекратите свару, – сказал он, – я вернусь в зал и потребую, чтобы матч продолжался там». Лотар Шмид, по его словам, почувствовал, что наступил критический момент: если партия будет сорвана, сорван будет и весь матч. Он положил обе руки на плечи партнерам и усадил их за доску едва ли не силой

С первых же ходов Бобби ринулся в атаку. Он еще ни разу в жизни не выиграл у Спасского. Эту партию он играл черными. После 41-го хода белых партия была отложена. Явившись на доигрывание, Спасский вскрыл конверт с записанным Бобби ходом – Сd3+ и сдался спустя пять минут. Шмид извинился перед публикой за столь краткое зрелище.

Анатолий Карпов впоследствии утверждал, что неявка на вторую партию была тонко просчитанным ходом, придуманным специально с учетом индивидуальности чемпиона: «Будь на месте Спасского Петросян, он проглотил бы очко и только облизнулся бы». А Спасский, мол, пришел в смятение: очко досталось ему даром, и он чувствовал себя, по его собственным словам, «как бы в долгу» перед претендентом.

На следующий день после доигрывания третьей партии советский посол в Исландии Сергей Аставин устроил прием для команды чемпиона. Было решено, что больше и речи не пойдет об уступках Фишеру. Джентльменство Спасского, которое так восхваляют Шмид и Эйве, может дорого обойтись стране.

Четвертая партия, как и все последующие, была сыграна в большом зале, но без камер. Спасский, игравший черными, выбрал сицилианскую защиту, хотя сам, в отличие от Фишера, пользовался этим дебютом редко; претендент же считался лучшим в мире знатоком этого начала. На 16-м ходу Фишер опрометчиво принял жертву пешки 16. Кхb5, после чего слоны черных овладели стратегическими длинными диагоналями и при поддержке ферзя и ладьи стали угрожать белому королю. Тем не менее Фишеру удалось на 45-м ходу свести партию вничью. Позднее выяснилось, что партия была одной из домашних заготовок Спасского, однако претендент отвечал так стремительно, что чемпион заподозрил утечку и на 19-м ходу отклонился от намеченного плана.

В кулуарах матча тем временем продолжался торг. Команда претендента представила оргкомитету перечень новых претензий из 14 пунктов. Бобби требовал заменить предоставленный ему «Мерседес» другим автомобилем, увеличить сумму карманных денег (ему выдавали 10 долларов в день; командование базы в Кефлавике, где он проводил свободное время, ничего не брало с него за еду, напитки и боулинг), закрывать отельный бассейн для других постояльцев, когда хотел купаться он, заменить номер, выписать дополнительные журналы и, самое главное, уменьшить размер клеток на шахматной доске и изменить цвет фигур.
Список попал в газеты. Бобби подняли на смех – даже оперные примадонны, славящиеся своей капризностью, не выдвигают таких вздорных требований. Владелец отеля заявил, что Бобби, конечно, почетный, но все-таки гость, а не хозяин заведения.

Пятая партия игралась 20 июля. Соперники разыграли защиту Нимцовича – ту же, что и в первой партии, закончившейся капитуляцией Фишера. На 26-м ходу черный конь создал угрозу белому ферзю, прыгнув на f4. У белых было несколько возможностей вывести ферзя из-под удара, но Спасский выбрал самую плохую: 27. Фс2, на что последовал стремительный бросок слона 27.… С х а4! Спасский немедленно сдался. Победа вызвала бурю ликования в зале. Увидев блестящую победу, исландцы мигом забыли все обиды и стоя скандировали: «Бобби! Бобби!» Казалось бы, ничего страшного для чемпиона пока не произошло. Счет в матче всего лишь сравнялся – 2,5:2,5, вся борьба была впереди. Но для Спасского она фактически закончилась. Он сломался.

Борис аплодирует Бобби

Дискуссия вокруг камер продолжалась еще две недели, но без прежнего азарта. Бобби вяло требовал от правительства Исландии выдворить Честера Фокса из страны, но в конце концов дал себя уговорить – все три камеры вернулись в зал, однако без Фокса: понимая, что он вызывает у претендента стойкую идиосинкразию, Фокс продал права на съемку компании ABC за 100 тысяч долларов. Однако после восьмой партии телевизионщики были изгнаны окончательно. Последний день матча, впрочем, снял скрытой камерой югославский журналист.

В шестой партии Фишер, игравший белыми, предложил сопернику королевский гамбит, переходящий в вариант Тартаковера, – одно из любимых продолжений Спасского, которое он не проиграл ни разу в жизни; Фишер же играл этот дебют впервые в жизни – почти все свои партии Бобби начинал ходом королевской пешки на е4. Это было то же самое, как если бы боксер-правша вдруг неожиданно для соперника превратился бы в левшу.

Впоследствии Крогиус утверждал, что Спасский просто не дал себе труда подготовиться к таким сюрпризам, а на замечание Крогиуса, что надо бы рассмотреть и другие дебютные возможности, будто бы отвечал: «Не тратьте время на ерунду». Так или иначе, шестая партия оказалась самой красивой из уже сыгранных. Спасский попал в цугцванг – позицию, когда каждый следующий ход лишь ухудшает положение, и признал себя побежденным на 41-м ходу, причем, что особенно поразило Бобби, аплодировал победителю стоя вместе со зрителями

После двух поражений подряд тренеры чемпиона рапортовали в Москву, что неудачи объясняются прежде всего отклонением их подопечного от предварительно разработанного плана. На совещаниях в Спорткомитете гроссмейстеры критиковали Спасского за дебютную неподготовленность. Но у Виктора Ивонина была своя идея, как изменить ход матча.

Явившись на седьмую партию, американская команда обнаружила, что у Спасского теперь точно такое же кресло, что и у Фишера: советское правительство купило его у того же производителя. Началу седьмой партии предшествовало удовлетворение новых претензий Бобби. Он заявил, что стол слишком широкий – приходится дотягиваться до фигур, расположенных на дальних от игрока горизонталях. Стол заменили. Кроме того, претендент потребовал замены доски: мол, белые и зеленые клетки недостаточно контрастны. Мраморную доску убрали и поставили обычную деревянную, на которой игралась партия в комнате за сценой. Новое ли кресло помогло Спасскому или что другое, но седьмая партия закончилась вничью после доигрывания. Говорят, в ночь перед доигрыванием в анализе принимали участие по телефону из Риги и Еревана Михаил Таль и Тигран Петросян.

На 15-м ходу восьмой партии (она игралась 28 июля) Спасский допустил неравноценный размен – отдал ладью за слона. Можно спорить о том, был ли это зевок или сознательная жертва качества; если второе, то успеха чемпиону она не принесла. На 37-м ходу Спасский сдался. Эта игра стала первой, в которой чемпион, славившийся своей невозмутимостью, обнаружил признаки эмоциональной неустойчивости. После капитуляции удрученный Спасский остался сидеть за столом, неотрывно глядя на финальную позицию. Некоторые комментаторы называют восьмую партию худшей во всей его профессиональной карьере.

Зрителей, пришедших наблюдать за девятой партией 30 июля, встретило объявление: SPASSKY VEIKUR – СПАССКИЙ БОЛЕН. Среди соперников Фишера на пути к шахматной короне не было ни одного, кто бы не заболел посреди матча: Тайманов, Ларсен, Петросян – и вот теперь Спасский. Действительно, в Москве на совещании гроссмейстеров после шестой партии было рекомендовано, чтобы чемпион сыграл еще одну партию, а затем взял трехдневный перерыв. Отдохнувший Спасский сыграл вничью, но следующую, десятую партию, снова проиграл.

Меморандум Геллера

Именно в этот момент в Москве всерьез озаботились психологическим состоянием чемпиона. Появилась версия о «влияниях извне», которым будто бы подвергается его психика. 31 июля в Рейкьявик был направлен зампред Спорткомитета Станислав Мелентьев, который находился в приятельских отношениях со Спасским. Он должен был оценить эмоциональное состояние чемпиона и его отношения с тренерами. Указания Мелентьев получил противоречивые: с одной стороны, он должен был сказать Спасскому, что итог матча – не только его личное дело, что выиграть – это его обязанность как гражданина СССР, а потому никакие новые уступки сопернику недопустимы; с другой – Мелентьеву предписывалось ни в коем случае не давить на Спасского и не ссылаться на указания каких-либо вышестоящих инстанций.

В одиннадцатой партии Спасскому, который играл белыми, удалось загнать в ловушку ферзя черных – Фишер в конце концов был вынужден отдать его в обмен на ладью и признал себя побежденным уже на 31-м ходу. Зал огласился возгласами восторга – чемпион сыграл одну из лучших своих партий. Счет в матче стал 6,5 на 4,5. Но эта победа стала последней победой Спасского в матче. На 12-ю партию чемпион явился впервые позже претендента – наблюдатели усмотрели в этом попытку ответного психологического давления. После доигрывания стороны заключили мир.

Тринадцатая партия проходила в крайне упорной борьбе – она продолжалась девять часов, в течение которых соперники сделали 74 хода. В конце концов Спасский сдался – он не смог воспрепятствовать превращению проходной пешки в ферзя.

Играя эту партию, Фишер особенно часто жаловался на шум в зале. По настоянию его представителей дирекция спорткомплекса давно запретила продажу в буфетах конфет и любой еды в шуршащей упаковке, однако категорически отказалась воспретить вход детям. Бобби изводил Лотара Шмида жалобами на скрип, шепот и даже храп (мудрено было не уснуть – партия началась в шесть часов пополудни и была отложена в три часа утра). Шмид перед каждой партией обращался с наставлением к публике, на протяжении партии выходил на авансцену и прижимал палец к губам.

В день доигрывания этой партии, 11 августа, в Исландию прилетела жена Спасского Лариса. Наутро было объявлено о новом перерыве по болезни чемпиона. Западная пресса заполнилась спекуляциями о том, что чемпион вконец измотан и, скорее всего, признает себя побежденным, не возобновляя матч

Но матч возобновился. Измотанные предыдущей партией, соперники быстро заключили ничью. После игры Фишер потребовал очистить первые семь рядов зрительного зала. Исландцы отказались: они и так терпели убытки от удаления камер. Пятнадцатая партия тоже закончилась вничью. Американцы повторили свое требование, исландцы опять ответили отказом. После ничьей в 16-й партии Фишер заявил, что до тех пор, пока организаторы не исполнят его требование об удалении зрителей с первых семи рядов, он будет играть матч только в комнате без публики. В конечном счете стороны пришли к компромиссу: не семь, а три ряда. Но тут взорвалась новая бомба.

Секундант чемпиона Ефим Геллер сделал заявление для печати, в котором обвинил претендента в применении «нешахматных методов влияния» на Спасского. Непрекращающиеся капризы Фишера, писал Геллер, имеют целью выбить чемпиона из седла, заставить его «потерять боевой дух». Далее Геллер ссылался на некие полученные советской делегацией письма, авторы которых указывают, что американская сторона в целях воздействия на Спасского использует «электронные устройства и химические вещества» – речь идет, в частности, о кресле Фишера и особом светильнике, установленном над шахматной доской по требованию американцев. Какими бы фантастическими ни казались эти предположения, заявлял Геллер, «объективные данные» заставляют нас принимать в расчет такую возможность. Почему, к примеру, претендент столь резко возражает против кино- и телесъемки, несмотря на значительные финансовые потери? Не потому ли, что он опасается постоянного визуального контроля за своими действиями? Членов американской делегации, отмечал Геллер, можно встретить в зале, где проходит матч, в любое время суток в дни, когда нет ни игры, ни доигрывания, и даже глубокой ночью – спрашивается, что они там делают? Наводит на подозрения и категорическое требование о том, что Фишер должен пользоваться только «своим» креслом, хотя оба кресла совершенно идентичны и изготовлены одной и той же американской фирмой.

Порядок наводит Лариса

Для советской делегации «меморандум Геллера» был ultima ratio (последний довод. – Ред.). Как писал позднее Иво Ней, в Москве в тот момент считали, что «поезд ушел» и что предстоящая 17-я партия станет последним шансом чемпиона. По этой причине было решено не мытьем, так катаньем сорвать матч.
Главный арбитр Лотар Шмид заявил, что обвинения советской стороны заслуживают проверки: «Мы слышали фантастические утверждения от американцев – почему бы не сделать их и русским?» В зале была выставлена круглосуточная охрана. В такой атмосфере состоялась 17-я партия. Фишер открыл ее никогда им прежде не игравшимся дебютом – защитой Пирка, пожертвовал качеством, а затем, к полнейшей неожиданности Спасского, свел партию вничью троекратным повторением ходов.

Организаторы матча привлекли к экспертизе местных специалистов – инженера-электрика Дади Аугустина и профессора химии Сигмунда Гудбьярнасона. Первый изучил светильники, второй посредством специальных салфеток взял пробы с поверхности стола, обшивки кресел, стен и пола, а затем исследовал их в новейшем хроматографе. Гудбьярнасону не удалось обнаружить ничего похожего на опасные для человеческого мозга вещества. Аугустину повезло больше: в светильнике, укрепленном над столом, он нашел двух дохлых мух, о чем добросовестно сообщил в своем заключении и дал повод для газетных острот.
Однако на этом экспертиза не закончилась: сотрудники исландского министерства морского флота просветили кресла рентгеновскими лучами. Их ждала удача: в спинке кресла Фишера обнаружился некий длинный, похожий на трубку предмет с петлей на конце. В кресле Спасского ничего похожего лучи не увидели. При повторном исследовании таинственный объект исчез. Кресло разобрали, но ничего подозрительного не нашли. Куда пропала трубка, осталось неизвестным.
Сегодня подозрения советской стороны выглядят вздором или уловкой. Однако все не так просто.

Прилетев в Рейкьявик 10 августа вместе с женами других членов делегации, Лариса Спасская была поражена гнетущей атмосферой, царившей в номере мужа на седьмом этаже отеля Saga. Лариса немедленно приняла решение о переезде – она утверждала, что во всей обстановке, окружавшей чемпиона, было «что-то нездоровое – он не мог уснуть и стал раздражительным». Временами его одолевала сонливость. Дважды, отправляясь на очередную партию с нормальным пульсом, Спасский спустя час впадал в прострацию. Он не мог пить приготовленные для него кофе и сок – ему казалось, что в них добавлен алкоголь. Смутные ощущения Ларисы подогрел Геллер. Он был убежден, что в его отсутствие кто-то наведывается в его номер и открывает портфель, в котором он хранил «домашние заготовки» чемпиона.

При содействии посла Лариса и Борис переехали в загородный дом в 10 километрах от Рейкьявика. Там Спасский впервые за весь матч уснул глубоким сном. С помощью повара посольства Виталия Еременко Лариса стала сама готовить еду мужу. Провожая его на игру, она вручала ему термос с кофе и флягу со свежевыжатым апельсиновым соком. Эти меры сразу возымели эффект: Спасский повеселел, начал общаться в своей обычной шутливо-иронической манере. Лариса Спасская по сей день убеждена, что ее мужа Бог весть как, но подвергли воздействию психотропных препаратов, и не обязательно в еде или питье.
Авторы книги «Бобби Фишер идет на войну» объясняют подозрения Ларисы и Геллера обычной советской паранойей, почин которой положил Виктор Батуринский – председатель Центрального шахматного клуба и полковник КГБ в отставке. Еще в октябре 1971 года в своей записке в Спорткомитет Батуринский предполагал, что победы Фишера в матчах претендентов с Таймановым, Ларсеном и Петросяном отчасти объясняются «нешахматными факторами», как то: гипнозом, телепатией, пищевыми добавками и подслушиванием. Уже в ходе матча Батуринский напоминал начальству, что Спасский отказался не только от его, Батуринского, услуг, но и от повара, врача и переводчика (чемпион справедливо полагал, что все эти лица будут откомандированы Лубянкой)

10 августа было принято решение о направлении в Рейкьявик специалистов-психологов – ими стали профессора Вартанян и Жариков. Они наблюдали за происходящим на сцене из зала с помощью бинокля. Их единственная встреча со Спасским имела место на приеме в советском посольстве, и из нее они вынесли впечатление о совершенной нормальности чемпиона – он показался им не только ясно мыслящим, но и отлично владеющим собой человеком, разве что несколько высокопарным. В итоге профессора в своем отчете заключили, что домыслы о «внешних воздействиях» на психику Спасского не имеют под собой оснований.

Двусторонняя паранойя

Но не только советская сторона страдала паранойей. Второй секретарь советского посольства в Рейкьявике Дмитрий Васильев вспоминает жалобу Фишера на то, что его гипнотизируют сидящие в зале агенты КГБ. Это подтверждает и американский дипломат Виктор Якович, впоследствии посол США в Исландии. По его словам, Бобби был уверен, что русские следят за ним и пытаются воздействовать на его психику из зала – возможно, при помощи каких-то электронных устройств. Именно по этой причине претендент постоянно требовал очистить первые ряды и увеличить расстояние между публикой и игроками.

Подозрения Бобби имели под собой основания. Присутствие КГБ в Рейкьявике было ощутимым и неприятным для обоих игроков. Как во всякой стране НАТО, где к тому же имелась американская военная база, в Исландии под крышей посольства действовали резидентуры КГБ и ГРУ. Есть сведения, что на помощь малочисленной местной резидентуре были направлены люди из Лондона и, разумеется, из Москвы. Вообще, в Рейкьявике во время матча вдруг объявилось невиданное прежде количество советских туристов; во времена «железного занавеса» никаких самостоятельных путешествий за границу, да еще в «капстрану», граждане СССР предпринимать не могли.

Люди КГБ активизировались уже после проигранной Спасским восьмой партии. 27 июля председатель Центрального шахматного клуба Виктор Батуринский был вызван в ЦК КПСС к исполняющему обязанности заведующего отделом пропаганды Александру Яковлеву. В разговоре участвовали также его заместитель Юрий Скляров и завсектором спорта Борис Гончаров. Вскоре после этого к решению головоломной шахматной задачи подключились высшие должностные лица КГБ: первый заместитель председателя Семен Цвигун, заместитель Виктор Чебриков, заместитель главы Пятого управления генерал-майор Валентин Никашкин. Среди прочих рассматривался вопрос, не пользуется ли Фишер тайной помощью компьютера (в Советском Союзе тогда писали «ЭВМ»), спрятанного в пресловутом кресле, принимая радиосигнал на скрытую в ухе мембрану. Но технические эксперты напрочь исключили такую возможность.

Команда шпионов, собравшаяся в исландской столице, потрудилась на славу. В свое время в «Аргументах и фактах» появилась заметка за подписью «Георгий Санников». Автор утверждал, что был направлен в Рейкьявик от КГБ по указанию ЦК КПСС. Перед отъездом он будто бы получил наставление генерала о том, что победа Спасского «имеет политическое значение»: «Если Спасский победит, вы получите орден». Характерно объяснение мотивов решения чемпиона доиграть матч во что бы то ни стало. По мнению Санникова, Спасский сделал это исключительно из меркантильных соображений: если бы матч прервался, виновный не получил бы вознаграждения. КГБ подкрепил свою версию активкой о том, что чемпион будто бы намерен остаться на Западе (Спасский действительно переселился во Францию, но сделал это много позже).

Быть шпионом и не страдать шпиономанией, видимо, невозможно. Одно из направлений работы сотрудников КГБ в Рейкьявике состояло в поисках агента Фишера среди членов советской делегации. Подозрение пало прежде всего на Иво Нея. Спасский настоял на его включении в команду вопреки возражениям Батуринского и других лубянских кураторов шахмат. Его задача заключалась главным образом в поддержании физической формы чемпиона. Кроме того, Ней прекрасно владел немецким языком и исполнял функции переводчика. После матча Ней написал в соавторстве с гроссмейстером Робертом Бирном, который освещал матч для нидерландского телевидения, но был вхож в окружение Фишера, книгу о рейкьявикской баталии «По обе стороны шахматной доски»

22 августа, сразу после 17-й партии, Ней неожиданно покинул исландскую столицу и через Копенгаген вернулся в Москву. Сам он говорит, что в Рейкьявике надобность в его услугах, в сущности, отпала, а в Эстонии, где он руководил шахматной школой, с началом учебного года, наоборот, возникла. Версия Крогиуса совершенно другая. По его словам, сотрудники советского посольства пожаловались ему и Геллеру на «плохое поведение» Нея – он, мол, проводит слишком много времени с Бирном. Секунданты передали претензию Спасскому. В тот же вечер Нею устроили допрос с пристрастием. Ней подтвердил, что встречается с Бирном, обсуждает уже сыгранные партии и дает ему свои комментарии для публикации в американских шахматных журналах. Допрашивающих эти объяснения не удовлетворили. Нею было сказано, что его миссия в Рейкьявике закончена. На следующий день Ней и улетел. В Москве он немедленно пересел на рейс до Таллина, избежав, таким образом, визита в Спорткомитет, куда по тогдашним правилам надлежало сдать загранпаспорт. В Эстонии он засел за окончание книги; опять-таки вразрез с существовавшей практикой он не сообщил о своем с Бирном проекте в КГБ; семь заключительных глав он, как заправский конспиратор, послал на семь разных адресов в США и Канаде. Ней в итоге стал невыездным на два года. По словам Ивонина, мягкость наказания объясняется недоказанностью преступления.

Ближе к концу матча слухи о том, что Спасский намерен стать невозвращенцем, усилились. Теодор Тремблей вспоминает, что с особенным упорством их распространяли югославские шахматисты и журналисты. Дипломат невозмутимо отвечал: «Все, что чемпион должен для этого сделать, так это сказать мне». По словам Тремблея, бегство Спасского не составляло ни малейшей проблемы. К тому же Тремблей близко сошелся со Спасским: он обедал в отеле, где тот жил; дипломат и чемпион частенько болтали о том о сем. В Москве, однако, эти слухи, распущенные самой же Москвой, воспринимали с тревогой. Напряжение спало лишь 4 сентября, после того как генерал Никашкин сообщил Ивонину, что Спасский купил в Исландии машину и оформил доставку в Ленинград, а на вопросы репортеров о своем бегстве ответил: «Это провокация». В каком-то смысле – к разочарованию Конторы.

Сдался по телефону

Между тем матч приближался к финалу. Восемнадцатая партия закончилась вничью, и снова троекратным повторением ходов. Счет в матче стал 7,5 на 10,5. От победы в матче Фишера отделяли теперь два очка, то есть четыре ничьи. В девятнадцатой партии Спасский красиво рисковал, но Фишер не принял жертвы и избежал всех ловушек. Снова ничья!

Перед 20-й партией министерство финансов Исландии сделало участникам матча подарок: обратилось к парламенту с просьбой освободить соперников от уплаты налогов. Согласно исландскому законодательству, победитель в матче должен был заплатить подоходный налог в сумме 28 тысяч долларов, побежденный – 16 тысяч. Партия продолжалась пять часов, преимущество переходило от одного игрока к другому, в конце концов завершилась все-таки миром. Седьмая ничья подряд. В матчах за чемпионский титул такого не было со времен матча Алехин – Капабланка в 1927 году. Фишеру осталось набрать одно очко.
21-я партия игралась 31 августа. Зал был набит до отказа. Соперники рано разменяли ферзей и половину легких фигур. На 18-м ходу чемпион пожертвовал ладью за слона и пешку, надеясь усложнить положение. Уже на 41-м ходу партия была отложена. Спасский потратил всего шесть минут на записанный ход. Положение на доске выглядело ничейным. Однако внимательный анализ показал, что шансы чемпиона исчерпаны.

На следующий день Фишер, выбравший из всех своих экстравагантных пиджаков кроваво-красный, по привычке опоздав, не увидел за доской соперника. Он уже знал, что чемпион сдался без доигрывания, позвонив Лотару Шмиду. Однако Фишеру Шмид велел явиться. Публика, заплатившая по пять долларов за вход, получила за эти деньги лишь объявление главного арбитра: «Леди и джентльмены, г-н Спасский сдался по телефону». Так прозаически завершился «матч века».
В советской печати сообщения о поражении Спасского были напечатаны мелким шрифтом на задворках спортивных страниц, где уже доминировала мюнхенская Олимпиада – в день капитуляции Спасского спринтер Валерий Борзов отобрал титул самого быстрого человека планеты у американца.


Авторы:  Владимир АБАРИНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку