Битва тюленей с белыми медведями / Среди чекистов и министров / Прозрачная тень учителя

Автор: Алексей МОКРОУСОВ
11.03.2016

Битва тюленей с белыми медведями

Виктор Сонькин. Здесь был Рим. – М.: АСТ – Corpus, 2015.

Путеводители по миру были одними из первых, проникнувших на наш книжный рынок на рубеже 1980–1990-х. Тщательно структурированные, хорошо иллюстрированные, неплохо, как правило, переведённые, они всегда пользовались спросом; да и сейчас есть немало собирателей гидов в стандартных обложках.

Правда, вскоре выяснилось, что все хорошие книги писались скорее для своей аудитории, в каком-нибудь подробнейшем культурологическом путешествии по европейской стране можно было в итоге встретить лишь два-три русских имени, хотя наши соотечественники бывали здесь толпами и оставили после себя сотни описаний вояжей. Ещё одна загвоздка – язык. Как бы ни был прекрасен перевод, родного автора чуешь за версту.

Книга Виктора Сонькина «Здесь был Рим» – пример отменной работы в жанре культурного путеводителя. Не зря она выходит уже не первым изданием, собрала много восторженных отзывов и получила престижную премию «Просветитель» как событие в мире научно-популярной литературы. Конечно, здесь мало русских реалий (что для Древнего Рима понятно), основная их часть приходится на русский раздел библиографии, обычно отсутствующий в переводных проектах. Зато здесь глубокие познания – труд справедливо посвящён памяти выдающегося филолога, мастера занимательных рассказов о древности Михаила Гаспарова. И ещё – отличный русский язык, с которым встретишься нечасто.

Сонькин замечательный лектор, специализирующийся на античности, а литературную деятельность начинал как переводчик, среди его книг и художественные («Попугай Флобера» Джулиана Барнса), и документальные («Чёрный лебедь» Нассима Талеба). На Рим он смотрит глазами нашего современника и рассказывает о городе как о живом. Сонькин не забывает и о пластах последовавшей истории – и вот что пишет, например, о любви римлян к животным:

«В 1850 году в лондонский зоологический сад в Риджентс-парке после долгого путешествия был доставлен молодой гиппопотам – первый в Европе с римских времён. Путешествие его от Нила до Темзы было тяжёлым, дорогим и обставленным со всеми возможными предосторожностями (для того, чтобы поить зверя в дороге молоком, пришлось везти целое стадо коров). Как подобные чудеса удавались римлянам на совсем другом уровне технологии, навигации и зоологических знаний – до сих пор не совсем понятно. Вероятно, большая часть перевозимых животных гибла в пути. Экологический ущерб, который римские зрелища наносили провинциям, особенно африканским, трудно даже представить – его последствия дают о себе знать по сей день.

Когда Цицерон был губернатором малоазийской провинции Киликии, его приятель и родственник Целий Руф настойчиво просил прислать в Рим пантер. Руф только что выиграл выборы и должен был устроить в честь этого подобающее случаю представление. Цицерон отвечал уклончиво: пантер нынче мало, те, что есть, сбежали из моей провинции в соседнюю Карию, я тебе уже посылал… Как бы то ни было, в нынешней Турции пантер нет – ни в Карии, ни в Киликии».

При этом книга интересно свёрстана: к основному тексту прилагается колонка на полях. На странице, где речь о гиппопотаме и пантерах, идёт такая информация: «В литературе можно встретить упоминание об устроенной во времена Нерона битве тюленей с белыми медведями. Тюлени не вызывают сомнений, но если только ареал обитания белых медведей за истекшие столетия не сократился в разы, присутствие этих животных в Риме маловероятно. Белый медведь (Ursus maritimus) водится в узкой арктической полосе Евразии, от Новой Земли до Чукотки. При всей находчивости тогдашних организаторов представить себе римскую торговлю с чукчами затруднительно. Речь, скорее всего, о недоразумении: стихотворение поэта Кальпурния Сицилийского, которое позволило сделать далеко идущие выводы, сообщает о привычных бурых медведях».

Книга «Здесь был Рим» вышла также в электронном и аудиоформате; что же до бумажной версии, то о карманном издании приходится только мечтать – убористый шрифт и папиросная бумага у нас пока не в ходу.

 

Среди чекистов и министров

Эрнст фон Вальденфельс. Николай Рерих. Искусство, власть, оккультизм. Пер. с немецкого В. Брун-Цехового. – М.: Новое литературное обозрение, 2015.– 584 с.: ил. (Серия «Критика и эссеистика»).

В немецком оригинале подзаголовок книги сцементирован союзом «и»: «Искусство, власть и оккультизм». Это точнее отражает позицию автора, рассматривающего Николая Рериха (1874–1947) с точки зрения не столько художественных интересов, сколько социальных ролей. О дружбе с Тенишевой, работе с Дягилевым и успехе «Весны священной» говорится мало, в глубины учения Вальденфельс тоже не погружается. Основное внимание уделено политике и мистике. Активный общественный деятель в дореволюционной России, в 1920-е и 1930-е годы Рерих совершал долгие путешествия по Азии, прибегая к помощи как советских, так и американских властей. Политические взгляды художника менялись радикально – от апологии Ленина он перешёл к критике большевизма, а затем опять к выражению симпатий.

Книга написана увлечённо, но бесстрастно, что делает ей честь на фоне резкого противостояния «рерихнутых», как ещё с 1960-х годов в новосибирском Академгородке иронично называли наиболее отчаянных сторонников идей Рериха, и его не менее энтузиастичных демифологизаторов. Вальденфельс борется с крайностями хорошим знанием материала, работой с печатными источниками и с архивами, он цитирует и собственные интервью. Среди благодарностей, которые он выражает за помощь при написании работы, упоминается и московский актёр и журналист Олег Шишкин, автор книги «Битва за Гималаи», где впервые процитированы дневники чекиста-оккультиста Глеба Бокия. Вальденфельс замечает, что «далеко не всё, что написал Шишкин в своем бестселлере, соответствовало действительности», но Шишкин остаётся «добросовестным исследователем», что редкость среди моря спекуляций на мистические темы.

В книге много внимания уделено геополитическим начинаниям Рериха, его выдвижениям на Нобелевскую премию, фактическому провалу знаменитого пакта, посвящённого защите культурных ценностей (в итоге его подписали лишь страны обеих Америк, а в Европе отказались из-за неприятия самого художника). Пишется и о тесных контактах с советскими дипломатами и разведчиками. Чичерин надеялся, что «полубуддист-полукоммунист» Рерих и главный рупор его идей, жена Елена (та постоянно слышала голоса), сыграют роль «серьёзного мостика в эти столь важные центры» Центральной Азии. Нарком готов был верить утверждению художника в письме от 25 июля 1925 года: «Вы, вероятно, уже знаете, что ряд лет по поручению Ильича занимаюсь примирением религии с коммунизмом». Хотя информации о контактах и даже знакомстве между Лениным и Рерихом нет, последний беспрерывно создавал новую мифологию. Ведь «поручение Ленина превращало художника в носителя заветов пролетарского вождя и в этом качестве позволяла Рериху чувствовать себя на равных с московскими преемниками дела Ленина».

Помимо тесных связей с ГПУ, у Рериха были неплохие отношения и с американцами (в Америку он прибыл в 1920-м). Один из богатых почитателей открыл в Нью-Йорке его персональный музей. В Америке об увлечении Лениным Рерих не распространялся, а фраза в путевом дневнике 1925 года «Лама шепчет: «Ленин не был против истинного буддизма» предназначалась скорее для его московских читателей. По крайней мере, русские и английские издания книг Рерихов сильно отличались. Так, в работах Елены Рерих «Община» и «Основы буддизма» есть реверансы в адрес великого «учителя» Ленина и «научного материализма», исчезнувшие позже из англоязычных версий, распространяемых в США. Подобной самоцензуре подверглась и «Агни Йога».

Говорить то, что нравится собеседнику – качество опытного идеолога, но вторжение Рериха в политику имело неожиданные последствия. Его близкие отношения в 1930-е с министром сельского хозяйства США Генри Уоллесом (тот спонсировал одну из экспедиций Рерихов), ставшего при Рузвельте вице-президентом, кончились плачевно. Когда после войны популярный Уоллес баллотировался в президенты, были обнародованы его письма Рериху. «В них он обращался к художнику как к учителю, неоднократно заверяя его в своей преданности и при этом прибегая к таким выражениям, в которых посторонний человек мог увидеть лишь овладевшее им духовное смятение». Карьера завершилась, «единственный авторитетный политик США, осмелившийся выступить против конфронтации с Советским Союзом и ядерного вооружения» ушёл со сцены.      

     

Прозрачная тень учителя

Кузьма Петров-Водкин и его школа: в 2 т. – М.: Галерея Галеева, 2015.

Двухтомник, посвящённый ученикам Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина (1878–1939), уникален по нескольким причинам. Во-первых, он рассказывает о малоизвестном – хотя художник преподавал более двух десятков лет, начав ещё до революции, его многочисленными учениками почти никто не занимался. Во-вторых, книга выпущена к выставке в московской Галерее Галеева, собравшей более полутора сотен редких экспонатов, от живописи и графики до сценографии и книжного дизайна (продлится до 15 апреля). И наконец, здесь множество архивных материалов и фотографий, статей о школе в целом и отдельных учениках, а также иллюстраций. Публикуются произведения из более чем 20 музеев и недоступных для публики частных собраний, большинство впервые. Все 50 авторов учились в мастерской Петрова-Водкина в петроградско-ленинградской Академии художеств в 1920-е годы.

«Эта школа не была связана ни с чем, кроме как с овладением голым ремеслом – то, как это понимали средневековые маляры-иконописцы, – пишет составитель двухтомника и куратор выставки Ильдар Галеев. – Ученики Малевича и Филонова должны были всецело, со всеми подробностями бытового и даже ментального порядка принадлежать их учителям (вспомним дневниковые рассуждения Филонова: «наш»/«не наш» художник, сложно переплетённые личные «комбинации» в школе Малевича: Ермолаева – Рождественский – Лепорская – Суетин). Господство над учеником, будь то его творческая работа или его личная жизнь; даже диктат над повседневностью (в семье, на работе, с друзьями, врагами и пр.) – все эти моменты явно перерастали из чистой педагогики в семейно-общинные, местами патриархальные взаимоотношения. Школа Петрова-Водкина жила другим – академическим, хотя в какой-то мере и рутинным трудом. Наверное, это объясняет, почему она не знала бунтов и не повторила драматичную судьбу других школ».

Среди любимых учеников Петрова-Водкина – Владимир Дмитриев, Александр Самохвалов и Пётр Соколов. Судьбы их сложились по-разному. Соколов был арестован по так называемому Кировскому делу и расстрелян после вторичного осуждения в 1937 году. Самохвалов прожил успешную в профессиональном отношении жизнь, много работал для театра, а в 1937-м его картина «Девушка в футболке» получила на Международной выставке в Париже золотую медаль. Дмитриев (1900–1948), учившийся одновременно у Петрова-Водкина и Мейерхольда, тоже избрал театральную карьеру и стал главным художником МХАТа (его дочь от второго брака Анна Дмитриева – знаменитая теннисистка и телекомментатор).

В 1921 году Владимир Дмитриев выполнил эскизы костюмов для балетной школы, из которой вырос «Молодой балет» его приятеля Георгия Баланчивадзе (будущего Джорджа Баланчина). Соавтором был другой ученик Петрова-Водкина, Борис Эрбштейн (1901–1963), чья судьба сложилась трагично. Карьера не задалась – шедевры, вроде оперы «Джанни Скикки», к которой Эрбштейн делал костюмы, на сцене не появились (единственное исключение – «Дон Паскуале» в Малом оперном театре (1931), зато приходилось вместе с тем же Дмитриевым оформлять оперу Арсения Гладковского «Фронт и тыл» об обороне Петрограда от войск Юденича. Эрбштейн тогда и сам участвовал в боях. Каково было ему слушать раздававшееся с подмостков «Ну что ж, настал наш час, мы перед смертью не виляем. – Сегодня вы убьёте нас,
а завтра мы вас расстреляем!»

В 1932 году художника арестовали в первый раз, последовала ссылка в Курск вместе с Хармсом, в 1938-м – во второй. Семь лет сибирских лагерей, где от смерти его спас бывший ученик, ставший теперь лагерным начальником, затем ссылка с правом проживать лишь в райцентрах… История сломала остроумного и весёлого человека. В 1963-м, не справившись с послелагерными фобиями, страхом одиночества и затяжными запоями, после инсульта Эрбштейн покончил жизнь самоубийством.

К кому-то же судьба была благосклоннее, хотя за относительное благополучие приходилось платить. Начиная с 1930-х ещё один выпускник мастерской Петрова-Водкина Владимир Малагис (1902–1974) занимал множество постов в Ленинградском союзе художников. Его специализацией стали портреты. Вот некоторые из них, выполненные в 1950-е: «Портрет председателя колхоза «Большевик» Л. Ф. Бровко», «М.И. Калинин в рабочем кружке», «Призыв В. И. Ленина о помощи Восточному фронту», «Портрет художника Е. И. Чарушина», «Портрет искусствоведа В. Я. Бродского». В каталоге воспроизводятся его более ранние работы, в том числе портрет Бориса Пастернака.

Среди украшений второго тома – репродукция картины Дмитрия Крапивного конца 1930-х «Ленин на конспиративной квартире». Прежде она мало кому была известна – видимо, из-за необычной позы главного героя. Если он разогнётся, то окажется выше всех присутствующих в комнате. Идеологически зависимому зрителю это покажется нормальным, но свободный взгляд воспримет такие пропорции скорее комично.


Авторы:  Алексей МОКРОУСОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку