БЕСЛАН – земля любви и смерти

Автор: Леонид ВЕЛЕХОВ
01.10.2004

 
Леонид ВЕЛЕХОВ
Фото автора

 

Дорога из владикавказского аэропорта в город идет через кладбище. Так что и через много лет первое, что увидит тот, кто прилетит в Осетию, – каменное напоминание о бесланской трагедии, о бессмысленно-жестоком уничтожении нескольких сотен детей и женщин.

Это еще когда оно оденется в камень, это кладбище. А сейчас оно и не вполне похоже на то, каким мы привыкли видеть погост. Нет ни оград, ни крестов, ни могильных плит. Просто в чистом поле несколько гектаров распаханной смертью земли, почти сплошь укрытой живыми цветами, венками, уставленной бутылками с водой, пакетами сока и блюдами с традиционными осетинскими пирогами. Какое-то поле смерти и пир в этом поле. Между могильными холмами трудно пробираться – почти нет «межи». Да еще рискуешь свалиться в зияющую по соседству с уже обустроенной могилой свежевырытую яму. Она еще только ждет того, кто обретет в ней, как говорили в старину, вечный приют. Ведь под бесланским мартирологом черта не подведена: останки многих людей не опознаны. Кто-то из родных уже смирился с фактом потери – и тогда над пустующей пока ямой уже стоит столбик с именем ее будущего вечного поселенца. А кто-то все надеется, что их сгинувшие без вести сын или дочь обнаружатся живыми в каком-нибудь глубоком подвале, где они схоронились со страху и до сих пор боятся выйти на свет божий. И тогда над ямой таблички с надписью нет. Но место, считай, все равно занято.

В день, когда мы приехали, похоронили девочку. Ее труп – какой там труп, трупик, простите за сентиментальность, – три недели пролежал в морге. Каждый день мать приводили на опознание, она переступала порог – и теряла сознание, так и не дойдя до тела дочки. Но соседям, приходившим к ней в дом с сочувственными словами, говорила с порога твердо: «Мне не надо соболезнований, я никого не потеряла, моя дочка найдется...» Пока, наконец, набравшись сил, не дошла в морге до стола, на котором лежала ее потеря. И еще одна безымянная яма стала персональным могильным холмом.

Беслан – Кремль: видимость – ноль

 

Когда наш самолет приземлился в аэропорту Владикавказа, уже вечерело, а пока мы взяли багаж и сели в машину, и вовсе стало смеркаться. К кладбищу, как я уже сказал, дорога привела сама. В этот час народу там было уже немного. У могилы 11-летней Анжелики сидели, по местному обычаю, на корточках двое мужчин. Один из них подозвал меня. Казбеку, как он представился, явно не хотелось в силу тех или иных причин «светиться»: попросил не фотографировать его, на вопрос о родстве с погибшей девочкой ответил как-то неопределенно – получалось, не то сестра, не то племянница. Но, видимо, необходимость высказаться, поделиться своим горем была сильнее. Человек он, что называется, простой, и чувства свои выражал ясно, без всякой политкорректности. По Казбеку – я изложу его мысли, конечно, более литературным слогом, чем он сам, – пролитая кровь на Кавказе никогда не остается без отмщения. А кому мстить за Беслан, кто виновник происшедшего – Казбек знает хорошо. Когда я спросил его об этом, он выразительным жестом показал в сторону стоящих на пригорке ингушских сел, отделенных от Беслана лишь негустой лесополосой и невидимыми с нашей точки обзора блокпостами.

Забегая вперед, скажу, что потом мы беседовали со многими людьми – потерявшими близких и не затронутыми впрямую бесланской бойней, прямолинейно-грубоватыми, как Казбек, и куда более интеллигентными, не забывавшими, что разговаривают с журналистами. Но все они рано или поздно произносили классическую фразу: то, что произошло в Беслане, требует возмездия. А на дежурный вопрос – кому они собираются мстить – кивали в сторону все тех же деревень.

 

Об этом как-то не принято писать, несмотря на все множество публикаций о событиях в Беслане, а ведь именно новый осетино-ингушский конфликт может стать прямым последствием этих событий. В то, что в бесланской резне повинен некий обобщенный «международный терроризм», а ряды бандитов представляли собой экзотический «террористический интернационал» и состояли из арабов, корейцев и даже негров, в самой Осетии как-то мало верят. Да и вообще, по-моему, в эти бредни верят только в одном месте России – в Кремле. И чем дольше там будут в них верить, планировать точечные ракетные удары по террористам, скрывающимся в отдаленных уголках земного шара, и ничего не предпринимать для предотвращения новой кавказской резни, тем более вероятной эта резня будет становиться с каждым днем.

Я пишу это без боязни, что меня обвинят в разжигании межнациональной розни. Рознь разожжена без меня. Не могу судить, прав мой кладбищенский знакомец Казбек и подавляющее большинство прочих наших осетинских собеседников, винящих в бесланском теракте соседей-ингушей. У осетин с ингушами старая, многовековая вражда, ее последним по времени рецидивом были хорошо памятные события осени 1992 года, которые начались захватом земель в Пригородном районе Северной Осетии и едва не закончились взятием Назрани отрядами осетинского ополчения. Не берусь разобраться, кто прав, кто виноват в этом вековом конфликте, лишь констатирую: едва задремавший после 92-го года вулкан просыпается вновь.

...Пока Казбек изливал мне душу, по шоссе подъехал мотоцикл с прицепом, и спешившийся водитель стал деловито загружать свой «Урал» черноземом, заготовленным с другой стороны дороги, видимо, для обустройства нового кладбища. В голове у меня мелькнуло: кому война, кому мать родна – вот шустрый парень, решил прихватить кладбищенской земельки для своего огорода. Тем временем «шустрый парень» загрузился, но вместо того, чтобы пуститься восвояси, пересек дорогу и направил свою машину вглубь кладбища. У одной из свежих могил остановился и стал разгружать землю, насыпая аккуратный холм. 24-летний Игорь обустраивал могилу отца, Мокрова Владимира Григорьевича, 52 лет. Владимир Григорьевич погиб 3 сентября, успев спасти младшего брата Игоря, 10-летнего Вячеслава, и еще нескольких ребят. Он закрыл сына телом от взрыва, а когда началась суматоха, выбросил Игоря и еще кого-то из его товарищей из окна спортзала. Выпрыгнул и сам, почти добежал до спасительного угла, но снайперская пуля настигла его. Увидев, что отец упал, Слава вернулся, хотел его поднять, но тот уже не шевелился. Слава вспомнил, что отец наказал ему еще в спортзале: что бы со мной ни случилось, беги, не оглядывайся. А тут еще мальчишка впереди упал, сраженный пулей, и Слава пустился наутек. Сегодня он в Кисловодске, лечится (осколок в ноге), проходит курс реабилитации, а Игорь привыкает к новой роли главы семейства.

Мокровы – русские, еще прадед Игоря и Славы приехал сюда, в Северную Осетию, после войны. У Игоря какая-то поразительная, мягкая, словно извиняющаяся улыбка, с которой он рассказывает о семейной трагедии – без аффектации, без гнева.

Учком действует

 

Это вообще то, что едва ли не больше всего поразило меня в Беслане. Все здесь напоено горем, бедой, скорбью – и ни капли злобы и ненависти. Те же рассуждения о возмездии звучат строго, я бы сказал, сакрально. Отомстить – не поквитаться. Эти рассуждения, независимо от того, выражены они языком «босяка» Казбека или блестящего человека, умницы, преуспевающего предпринимателя Юры Дзуцева, – на уровне тильуленшпигелевского «пепел Клааса стучит в мое сердце».

Но пока что бесланская история, слава тебе, Господи, это история не мести, а страданий и потрясающей, почти легендарной самоотверженности, достойной шекспировского пера родительской, братской, сыновней любви. Примеров много, я их еще приведу. Сейчас о другом.

 

О том, что это еще и история замечательной самоорганизации общества. Общества, не то что бросившего вызов власти (до этого дело еще не дошло), но разочаровавшегося в ней из-за ее, власти, паскудного поведения и решившего уповать на самого себя. Из-за чего разочаровавшегося – наверное, объяснять не нужно. Из-за ее лживости, бездарности, трусости и продажности. Кто, как не власть, открыл 1 сентября, как в страшной сказке, все пути-дороги в Беслан для тяжело груженных оружием машин террористов? Вспомню еще раз прямолинейного Казбека: «Сейчас виноватых ищут – а чего их искать? Пройди по Беслану: увидишь самые богатые дома – будь уверен, это дома ментов и гаишников. Все знают: взятку гаишнику дай – и хоть атомную бомбу провози...» Кто, как не власть, бездарно организовал – вернее, провалил – операцию по осаде захваченной террористами школы, так что число жертв превысило все мыслимые пределы? И потом еще трусливо пытался свалить вину на самих жертв, утверждая, что местные жители, стоявшие в оцеплении, видите ли, помешали правильно организовать осаду. А люди в голос говорят: если бы не местные ополченцы, жертв было бы еще больше. Потому что операция была пущена на волю волн, особенно после стихийно начавшегося штурма, и если кто точно и целенаправленно и действовал в этом хаосе, так это люди, спасавшие своих близких. Кто, как не власть, изолгался по поводу Беслана до такой степени, что если вдруг наконец и отважится сказать всю правду (что, конечно, зная нашу власть, следует признать крайне маловероятным), то никто ей не поверит и решит, что настоящая правда все равно страшнее той, которую рассказали по официальным каналам.

Как это странно противоречит одно другому: заоблачные рейтинги, убойные проценты, собираемые на выборах, – и то, что люди не верят ни в то, что власть способна их защитить, и сами берутся за оружие, ни в то, что она честна, – и сами составляют свои списки пострадавших и берутся за распределение гуманитарной помощи.

Общество ведет себя тактично и деликатно. Оно не то что оттесняет опозорившуюся, оскандалившуюся власть, но начинает действовать как бы параллельно с ней. Со всех сторон идут сейчас в Беслан посылки, денежные переводы. Чиновники из местной администрации поначалу монополизировали распределение поступающей помощи, но потом «в параллель» им возник учком – комитет учителей бывшей школы номер один. Добавлю: чудом уцелевших учителей, потому что погибли среди заложников 19 преподавателей школы № 1. Но вот некоторых Бог миловал – кого вынес из этого ада, а кого-то и вовсе миновала, как говорится, чаша сия.

Преподаватель физкультуры Марина Георгиевна Бицоева не пришла 31 августа на педсовет и не знала, что торжественную линейку перенесли на полчаса раньше – с десяти утра на полдеcятого. Это ее и спасло. Историчка Татьяна Урузмаговна Дулаева живет в соседнем со школой доме. Чем ближе живешь – тем чаще опаздываешь, это знает каждый школьник. Вот и Татьяна Урузмаговна вышла из дома со спасительным для себя пятиминутным опозданием. Подходя к школе, увидела цепочку бегущих друг за другом, четко, затылок в затылок, людей в камуфляже. Мелькнула мысль: очередной звонок глупого анонимного шутника о том, что школа заминирована, прислали саперов, весь праздник насмарку... Но вдруг она заметила нетипичные для солдат длинные волосы и бороду одного из пробегавших «саперов», и страшное подозрение закралось ей в душу. Прозвучавшая со стороны школьного двора автоматная очередь моментально превратила подозрение в уверенность: случилась беда. Но мимо самой Татьяны Урузмаговны эта беда, слава Богу, протопала коваными башмаками. Эпизод просто из фильма какого-то...

И вот эти люди, родившиеся, видимо, под счастливой звездой, создали комитет для помощи своим не столь удачливым коллегам, ученикам – всем пострадавшим от теракта. Организовали сайт www.beslan.ru – благо помещение для учкома предоставил в своем компьютерном клубе местный бизнесмен, депутат Правобережного района Виссарион Асеев, – опубликовали на нем реквизиты банковского счета, списки пострадавших. Люди стали присылать деньги – за каждый рубль (евро, доллар) учком отчитывается на сайте: от кого пришел, кому из пострадавших отдан.

Не то чтобы власть обязательно прикарманит присланные для пострадавших деньги. Может быть, в такой ситуации и не украдет самый коррумпированный чиновник – уж кем надо быть, чтобы эти деньги украсть? Но ведь как власть ими распорядится в силу своего бюрократического разумения – вот в чем вопрос. Возьмет и на присланные деньги бордюр новый решит выложить вдоль всех бесланских мостовых со словами, что это, мол, на благо местных жителей. Проект какой-нибудь инвестиционный забабахает – тоже «на благо». Но это же только по чиновничьему разумению от того бордюра благо конкретному человеку, лично пережившему первосентябрьский ад или потерявшему в нем близких. И люди из разных городов России и других стран не на бордюр деньги шлют и уж тем более не на инвестиционные проекты, а персонально – тем, кто пострадал. Говорят, деньгами горю не поможешь, но это неправда, пустая риторика. Еще у Бальзака, кажется, сказано, что в бедности любое несчастье переживается тяжелее. А в Беслане люди в основном небогатые.

24 сентября 2004 года, Беслан, кладбище. Поминальная пятница

И вот каждое утро Ахмед Ганиев, на чье имя открыт в банке счет, едет туда, забирает строго определенную часть поступивших средств, Марина Бицоева и другие члены учкома составляют, уточняют тем временем ведомости. А потом Марина с Ахметом отправляются по адресам. Поехал с ними как-то и я.

Горе Самвела

 

В тот день Марина развозила по три тысячи рублей на каждую пострадавшую семью. 14-летнего Шалву с перебинтованной, как у Щорса, головой мы встретили во дворе пятиэтажки, где он живет. Шалва вполне весел, на вопрос, было ли страшно сидеть в заложниках, ответил жизнеутверждающе: «Не страшно: я ведь там с соседями сидел». Отец Шалвы настроен не так оптимистически: рана у мальчика никак не заживает, гноится.

После Шалвы поднялись в одну из квартир, передали деньги кому-то из родственников пострадавшего ребенка, уехавшего на поправку в Сочи. Следующей в Маринином списке значится семья Русовых, которых Марина не знает (так-то, как учитель, она хорошо знает многих из тех, к кому нам предстоит сегодня зайти). Марина спрашивает у только что получившей деньги женщины:

– Теть Галь, а Русовы где живут?

– Армяне-то? В соседнем подъезде. Только я их с первого сентября не видела. Говорят, девочку, Анюту, сразу убило, мальчику, Мартину, ногу взрывом оторвало и он кровью истек, а жену Самвел никак найти не может. Он хотел всех в Армению отвезти похоронить. Может, туда и уехал?..

Идем к Русовым. Нет, Самвел дома, из Еревана он вернулся накануне, отвез туда гроб с телом одиннадцатилетнего Мартина. А жену и четырехлетнюю Анюту так до сих пор и не нашел. Со стены на нас глядит изумительной красоты девочка. Самвел рассказывает, что когда Анюте не было и года, ее фотографию опубликовали в местной газете: такая она была красивая, его Анюта. Постоянно звонит телефон: родственники из Армении спрашивают, не нашлись ли тела Анюты и ее мамы. Сейчас Самвел живет только поисками своих женщин, большой и маленькой, и это, видимо, держит его в струне. А дальше что? Чем жить и ради чего?

Ирланда Зампаева, 7 лет, и Цезарь Хугаев, 13 лет. Из плена дети вышли живыми, но не совсем невредимыми - у обоих лопнули барабанные перепонки.

Мы выходим от Самвела, Марина признается, что каждый раз, когда она возвращается из такой «экспедиции», у нее случается истерика. «Не могу: заходишь в дом, а с фотографии на стене на тебя смотрит или твой ученик, или коллега...» Марина, несмотря на хрупкость, женщина, как мне кажется, сильная. Не всякая с такой миссией справится, пусть и ценой вечерней истерики. Но ведь мы прошли только три адреса, а у нас в ведомости их 80.

Но спасает еще, видимо, разнообразие жизненных историй, ситуаций и характеров. Если бы несколько таких вот, русовских случаев подряд, то срыв не только у Марины, но и у меня случился бы задолго до вечера. Но после Русовых мы попадаем к Кануковым – почти счастливым, жизнерадостным людям. Двое их детей, 16-летний Ацамаз и 14-летняя Фатима, были в заложниках, просидели все три дня, но вышли живыми.

Пупок на месте и попа, блестевшая от осколков

 

Ацамаз за полчаса до взрыва умудрился убежать. Улучил момент, когда охранник отвернулся, и выскользнул в окно. Но вот ведь замечательная деталь: как ни торопился, а окно за собой аккуратно притворил. Помнил, что за каждого беглеца террористы обещали расстреливать по пятьдесят заложников, и поэтому не забыл скрыть следы своего бегства. Мать, улыбчивая Земфира, до сих пор не может понять, как он решился на побег: мальчик всегда был робким, физической ловкостью не отличался. А он объяснил просто: «Мама, мне так хотелось пить, что было уже все равно – убьют, так убьют». Дежурившая, как и все родители, у школы Земфира вспоминает это чудо: бежит ей навстречу Ацамаз, она его хватает в объятия, а он вырывается, говорит: «Не обнимай меня, от меня мочой пахнет!» А сбежавший вместе с Ацамазом мальчишка рядом приговаривает: «Ой, меня мамка убьет, у меня в спортзале туфли остались, они девятьсот рублей стоили!..» И только что обратно за этими туфлями не собрался – еле удержали...

А у Ацамаза в спортзале остался первый в его жизни костюм, купленный родителями к 1 сентября. Он его в первый же день заложничества снял и аккуратно постелил на пол, чтобы сестре удобнее было лежать. Да что там «удобнее лежать»! Ацамаз с самого начала убежать мог и в заложники не попасть, так как старшие классы стояли на линейке почти за территорией школы и многие старшеклассники благодаря этому успели спастись. А Ацамаз кинулся искать Фатиму, пока искал – ловушка захлопнулась. Все три дня он ее опекал, накрывал своим телом, когда начинали стрелять, а она отбивалась: «Ну чего ты, бугай такой, на меня навалился, мне же тяжело!»

(Такой случай – не единственный. Десятикласснику Казбеку Дзарагасову удалось сбежать с той треклятой линейки, но по дороге он спохватился, что в заложницах осталась сестра-третьеклассница. Казбек вернулся и только что не постучался в дверь школы, уже превратившейся в тюрьму...)

А когда Ацамаз убежал из спортзала, Фатима обиделась. И когда он в первый раз к ней в больницу пришел, так и сказала: «Что же ты, сволочь такая, меня бросил?» Но это, конечно, так, в шутку: брат и сестра очень привязаны друг к другу, это вообще поразительная семья. Впрочем, таких поразительных семей в Беслане мы видели не одну и не две.

из всех уроков Хасан Рубаев любил только физкультуру

Фатима тоже родилась в сорочке, хотя и отделалась не так легко, как брат: при взрыве получила ранения желудка, руки, ноги, но сейчас уже дома, все постепенно заживает. Мать вспоминает, что девочка очень беспокоилась, на месте ли у нее пупок: осколок рассек брюшную полость как раз в этом месте. А еще Земфира рассказывает, что «вся попа у Фатимы была в мелких осколках, как в стразах, и блестела; сноха их всю ночь выковыривала». И мать и дочь весело хохочут, Фатима тут же хватается за незаживший шов, но смеяться не перестает. Я задаю девочке дежурный вопрос, было ли ей страшно, она отвечает: «Первые десять минут поплакала, потом думаю: чего я плачу, никто на меня внимания не обращает, никто не жалеет. И успокоилась». Бывают такие неистребимые оптимисты по жизни, все Кануковы, видимо, из их числа.

Теперь Фатиму больше всего волнует, не останутся ли шрамы. Я ей советую мазь контрактубекс, которой смазывал своей дочке шов на пузе после операции аппендицита, и обещаю прислать из Москвы, если в местной аптеке не найдут.

Самое поразительное воспоминание Фатимы, однако, другое. Она утверждает, что вынес ее после взрыва из здания школы человек в маске – один из террористов. Донес до ближайшего милиционера, которому Фатима кричала: «Подожди, дядя милиционер, не стреляй!» – положил на землю и побежал обратно в школу. Почему ты уверена, что это был террорист, спрашиваю я, ведь в маске мог быть и спецназовец? Нет, уверенно говорит девочка, спецназ в тот момент в спортзал еще не пробился. У Фатимы такая устойчивая психика, ничуть не пострадавшая, в отличие от многих детей, от пребывания в заложниках, она так спокойно и точно, даже с юмором, как мы видим, воспроизводит канву событий, что ее воспоминаниям и впечатлениям стоит, как мне кажется, доверять.

Напоследок, прощаясь, Земфира Канукова говорит: «Вы побывали в счастливой семье...»

Алеши Викторовичи и Вовы Сергеевичи

 

Из счастливой семьи – в несчастную. В доме, где жил 14-летний Хасан Рубаев, женщины готовят поминальный стол, а мужчины ожидают окончания приготовлений на улице, во дворе. Сегодня третья пятница после дня смерти, 3 сентября, – поминальный день по христианским канонам. Мы заходим в комнату мальчика, где на кровати, в изголовье, его фотография и аккуратно сложенные вещи – школьные рисунки, учебники, рюкзак, одежда; под кроватью стоят кроссовки. И тут Марина не выдерживает, начинает плакать. Хасан был ее любимым учеником, и сам он из всех уроков любил только физкультуру, до остальной учебы охоч не был. Сквозь слезы Марина бормочет: «Вот уж была уверена, что Хасан-то выберется...» Но она быстро берет себя в руки, понимая, что кругом одни женщины и любая слеза здесь может спровоцировать такую стену плача... Старая бабка Хасана наливает нам по поминальной стопке, усаживает за стол закусить поминальным пирогом, отварным мясом и курицей, а потом мы уходим. Из одного горя в другое.

В доме Лизы Цириковой – такая же кровать с фотографией, только уложены на ней, помимо учебников, платьица и блузочки. И еще – свечка для именинного торта в форме цифры «8». 15 сентября Лизе должно было исполниться восемь лет, ко дню рождения все уже было готово. В первый же день плена, как мы знаем, многие люди разделись до нижнего белья из-за невыносимой жары и духоты. Лиза аккуратно сложила свою одежду и держала вместе с туфельками все время под мышкой, сказав матери: «Не оставим ничего этим плохим людям». У мамы на руках она погибла от прямого попадания осколка в голову. Мать выжила, но только с того момента ничего не помнит.

Бывший заложник Арсен Хасигов показывает в списке пострадавших имя своей мамы.

Удивительно красивые детские лица глядят с этих траурных фотографий, ни одного некрасивого, неинтересного ребенка. Какие-то они все еще поразительно фотогеничные.

А у выживших детей тоже очень красивые лица, только глаза стали... Недетские, что ли. Хотя и не сказать, что взрослые. В них печаль и опустошенность, и смотрят они как будто сквозь тебя, даже не по себе становится. У сирот в детском доме такие глаза. Но, будем надеяться, это пройдет. Детские душевные травмы, говорят, заживают. Девятиклассник Костя Марусич – очень серьезный парень, он в деталях помнит все перипетии трех дней заложничества, его даже на опознание трупов террористов вызывали и снимали показания. Костя уверяет, что «уже отошел» – пришел в себя. Только его глаза говорят об обратном.

Есть, конечно, феномены, вроде Фатимы, чью жизнерадостность никаким мировым террористам, видимо, не сокрушить. Или вот Кристина Бекузарова, одиннадцати лет от роду. Сама Кристина в Москве, в больнице, с тремя осколками в области сердца, и о внучке рассказывал мне 80-летний дед, гордо показывая большую цветную фотографию, с которой смотрела девочка с неотразимой улыбкой. Когда Кристину вытащили из этого чертова спортзала, она была вся изранена, даже ушко порвано. Но, лежа на носилках и держась как раз за это ушко, первое, что она сказала деду: «Передай бабушке – пусть она не волнуется: сережки, которые она подарила, целы...» Когда ее приходят навещать в больницу и она видит, что у посетителя глаза на мокром месте, предупреждает сразу: «Если будете плакать, то больше приходить не надо».

Но в основном все дети, которых я видел в Беслане, психологическую травму получили потяжелее физической. Заходим в квартиру Цагароевых. Сквозная дырка от пули, которую 11-летний Гоша получил в стопу, уже затянулась, скоро даже следа не останется. С виду с ним все в порядке, мальчик как мальчик, очень славный, красивый будет парень, сейчас уже видно. Лежит в трениках на диване, играет в «Данди». Только на улицу не хочет выходить, силком не вытащишь, а раньше очень любил гулять. В заложники Гоша попал вместе с матерью, после второго взрыва выпрыгнул в окно, а мама осталась в спортзале – взрыв ее оглушил. Гоша еще долго стоял под окнами, ждал мать и, только когда рядом кого-то из мужчин подстрелили, побежал. А Гошина мама, когда пришла в себя, стала искать сына. Уже начался пожар, а она все искала – спецназовцы вывели ее на улицу чуть ли не силой. Марина рассказывает мне, что Гоша – круглый отличник, один из самых одаренных учеников. Но когда я спрашиваю его, хочет ли он в школу, мальчик категорически говорит «нет». (И так мне отвечали очень многие дети; трудно сказать, когда они преодолеют шок, с которым связано у них теперь само это слово – школа.)

Зато Гоша, который учится еще и в музыкальной школе, хочет играть на фортепиано. Но пианино стоит запылившееся, и мать не подпускает его к инструменту, просит подождать, пока пройдет хотя бы сорок дней с 3 сентября. Не время для музыки, тем более что под Цагароевыми квартира семьи Аликовых, которая погибла полностью. Я вспоминаю, что обратил внимание на фамилию Аликовы в учкомовском списке пострадавших. Там Аликовы занимают строчки с 46-й по 58-ю, и только против двух из них стоит пометка «дома». А против остальных чередуется – «погиб», «погибла», «больница». Словно мор какой-то прошел по городу.

Вообще эти списки, вывешенные на улице около входа в учком, – отдельное впечатление. Я, наверное, час стоял и читал их. «Птах Алеша Викторович, 1989 г.р., дома (находится в данный момент дома. – Л.В.). Озиев Вова Сергеевич, 1996 г.р., Москва, больница. Батагова Юля Алановна, 1996 г.р., нет данных...» Эти «Алеши Викторовичи» и «Вовы Сергеевичи» звучат по-детски трогательно и одновременно как-то по-былинному. Не хватает только Алеши Поповича. Люди, особенно дети, останавливаются, ищут имена – свои ли, соседские – и, найдя, комментируют. Женщина, увидев чью-то фамилию, возмущается: «Как это, она же на улице сидела, на лавочке, ничуть не пострадала, каким образом она в этих списках оказалась?!» 11-летний Арсен Хасигов с младшим братом, размещенным на раме его велосипеда, с гордостью показывает мне свое имя: он был в заложниках. А потом, уже с грустью, имя мамы, Аиды Арчеговой. Мама в больнице, в Москве, с челюстно-лицевой травмой.

Кристину и ее бабушку, Таиру Бешоловну, искали три недели и похоронили 24 сентября. Маму Кристины, Аллу, не нашли до сих пор

26 круглых сирот осталось в Беслане. Но на Кавказе сирот не бывает – в том смысле, что в приюты детей не отдают, как не сдают стариков в дома престарелых. Здесь другие традиции: у сироты всегда найдутся дальние родственники, которые возьмут на себя роль ближних.

...Как ни странно, но и Гошина мама на прощание говорит, что их семья считает себя счастливой: «Счет идет такой, что люди рады, когда у них только один погибший в семье...»

Третья пятница

 

Горе втягивает в свою воронку, как водоворот. После поездок с Мариной по домам пострадавших я еще отправился на кладбище. Был, как я уже говорил, поминальный день, третья пятница. Вы видели когда-нибудь кладбище, где у каждой – без преувеличения, у каждой – могилы стоят и сидят люди? Ну, так и кладбищ, где на всех могилах одна и та же дата смерти, вы тоже, наверное, не видели.

И похороны в этот день были новые. Хоронили бабушку и внучку Кундуховых, Таиру Бешоловну, 1954 года рождения, и Кристину, 1997 года рождения. Их опознали накануне в морге. Опять с фотографии глядел какой-то неземной красоты ребенок в национальном осетинском костюме. Две ямы приняли гробы, засыпались землей, а третья, по соседству, пока пустует. Маму Кристины и невестку Таиры Бешоловны, Аллу Ходову, так до сих пор и не нашли.

Со временем, конечно, заполнятся все ямы, осядут могильные холмы, и бесланский погост внешне – если смотреть издалека – приобретет сходство со всеми остальными кладбищами на российской земле. Правда, говорят, надгробья здесь решено поставить всем одинаковые, за государственный счет, чтобы ни одно не выделялось, не было размежевания на богатых и бедных покойников. Так что поэтому и издалека, наверное, это кладбище будет производить необычное впечатление этакой огромной братской могилы.

С покойниками все понятно. Но вот как жить дальше живым? Как жить городу Беслану – до 1 сентября самому благополучному на осетинской земле (рядом аэропорт, цеха нескольких ликеро-водочных заводов – много хороших, прилично оплачиваемых рабочих мест)? Дальше-то, мне кажется, будет тяжелее. Сейчас, пока еще не прошел шок, люди живут, как по инерции. Находят спасение в составлении списков пострадавших, распределении помощи, обустройстве могил, приготовлении поминальных пирогов... Город в центре внимания, сюда приезжают делегации, журналисты – все это поддерживает видимость жизни. Но вот дальше, когда эхо событий стихнет и о трагедии Беслана – быстрее или медленнее – забудут все, кроме самого Беслана: что делать? Как жить на кладбище, среди бесчисленных теней Анжел, Анют, Мартинов, Хасанов, Лиз, Кристин и прочих? Не тогда ли их пепел застучит в сердца живых, требуя возмездия, так громко, что не внять ему будет невозможно?

Учительница Марина Бицоева все эти дни развозит пострадавшим помощь

...Наш водитель Артур родом из Кармадона. Его отец даже снимался в главной роли в последнем фильме Сергея Бодрова. Артур вспоминает, как за месяц до схода ледника, похоронившего Бодрова и его группу, в августе 2002 года, он был в Кармадонском ущелье, смотрел на вертикально нависавшую глыбу и удивлялся, как это она еще держится и не сходит вниз. А ледник не просто нависал – он словно сигналил об опасности: в ущелье резко изменился климат, не мог низко пролететь вертолет, скопившаяся масса влаги буквально притягивала его к себе. Но люди игнорировали предупреждения природы. С начала 90-х годов была ликвидирована постоянно работавшая в советское время геологическая вахта, наблюдавшая за геофизической обстановкой в ущелье.

Вот так и с российской политикой на Кавказе: стоим, смотрим и ждем, пока все окончательно не обвалится.

Беслан – Владикавказ – Москва


Авторы:  Леонид ВЕЛЕХОВ

Комментарии


  •  Алексей среда, 20 августа 2019 в 03:02:59 #52954

    Перезвоните мне пожалуйста 8(904) 332-62-08 Алексей.



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку