НОВОСТИ
Банкет в день траура. Мэр шахтерского Прокопьевска продержался в своем кресле несколько часов (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Бдительный Жорж

Автор: Борис ПОЮРОВСКИЙ
01.11.2004

 
Борис ПОЮРОВСКИЙ
Специально для «Совершенно секретно»

Жертвы цензуры: Марк Захаров,

Под «топором цензуры» погибли постановки Валентина Плучека – «А был ли Иван Иванович?..» и «Теркин на том свете» в Театре Сатиры; Олега Ефремова – «Матросская тишина» в Студии молодых актеров; Георгия Товстоногова – «Римская комедия» в Ленинградском БДТ; Леонида Варпаховского – «Дни Турбиных» в Киевском театре имени Леси Украинки и многие другие.

Нынешним молодым рассказы о недавних проказах цензуры, вероятно, покажутся нелепым бредом, выдумкой, драматургией абсурда. Между тем все так и было, можете мне поверить, я знаю это не с чужих слов. Только не надо думать, что цензоры чинили препоны смелым произведениям исключительно по собственной инициативе. Нередко цензуру натравливали, как цепного пса, на смелого художника его же коллеги по цеху: драматурги, актеры, режиссеры, критики, которые завидовали чужому успеху и хотели взять реванш, подставив подножку сопернику.

Случалось, призывы «держать и не пущать» исходили от весьма известных деятелей культуры, которые сами спектакль или фильм не видели, книгу не читали. Они делали это по чужой подсказке, из желания выслужиться, лишний раз напомнитъ о себе: вот, вы меня не цените, не замечаете, не поощряете, не награждаете, а я все равно готов служить вам!

Проделки клоунского сына

 

В Союзе писателей РСФСР, который помещался на набережной Мориса Тореза (теперь Софийской), в 60–70 годы перманентно устраивались сборища, напоминавшие партийные чистки 30-х годов или собрания московских писателей конца 40-х, посвященные искоренению «безродных космополитов». Но так как я никогда не состоял ни в партии, ни в Союзе писателей, посещать подобные мероприятия до поры до времени мне не доводилось. Однако в 1967 году меня избрали председателем секции театральных критиков Союза журналистов СССР, и как-то мне пришлось отправиться на набережную Мориса Тореза на совместное заседание комиссий драматургии и критики СП РСФСР.

В небольшой комнате собралось человек тридцать-сорок. За столом в центре президиума – драматург и поэт, главный редактор журнала «Огонек» Анатолий Софронов. Слева от него – театральный критик Виктор Залесский, справа – драматург Исидор Шток. Все шло тихо, мирно и скучно. В который раз ругали все тех же, что и обычно. По тому же принципу славили тех, кого полагалось славить. Я уже было собрался после перерыва уйти, как вдруг!.. Словно его ужалили, с места срывается драматург Георгий Мдивани и начинает истерически орать... на Софронова: ты – предатель, ты – изменник! Подумай, Анатолий, что сказал бы тебе сегодня наш великий учитель Борис Сергеевич Ромашов, если бы узнал, какую беспринципную позицию ты занял! Где твоя партийная совесть? Мне стыдно за тебя, таким людям нет места в наших рядах! И т. д. и т. п.

Что случилось? – недоумевала аудитория: ведь все знали, что Мдивани и Софронов – «близнецы-братья». Прояснить ситуацию помог Исидор Шток. Воспользовавшись небольшой паузой в словоизвержении Мдивани, он сказал: «Дорогой Жорж, ты знаешь, как мы все тебя любим и уважаем. Успокойся, пожалуйста, и скажи, что произошло?»

– Что произошло? – переспросил Георгий Давидович. – На площади Маяковского сын этих клоунов почти целый сезон призывает к свержению Советской власти, и ты спрашиваешь у меня, что произошло?

– Уточни, будь добр, кто и где это делает, – не унимался Шток.

И Мдивани, задыхаясь то ли от злобы, то ли от темперамента, объясняет, что в Театре сатиры Андрей Миронов, сын Марии Владимировны Мироновой и Александра Семеновича Менакера, которых он почему-то назвал клоунами, в «Доходном месте», поставленном Марком Захаровым, обращается в зал с призывами к свержению Советской власти. И все это происходит в год 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции, за широкой спиной «горлана революции» Маяковского...

Шум, возмущение в зале, Мдивани с сознанием исполненного гражданского долга опускается на свое место. Воцаряется зловещая пауза. Встает Софронов. Опершись мясистыми руками о стол, покрытый неизменной зеленой скатертью, классик советской литературы не спеша обращается к Мдивани

Андрей Миронов,

– Жорж, если то, что ты сейчас сказал, правда, спасибо тебе, дружище, за твою принципиальную партийную критику. Но хочу тебя успокоить: только глупые, недальновидные люди могут надеяться нас одолеть. Потому что мы навеки!

Кто бы мог тогда предположить, что слова Софронова окажутся опровергнутыми спустя каких-нибудь два десятилетия, а сам он и его творения еще при жизни автора канут в Лету? А ведь пьесы Анатолия Владимировича почти сорок лет в обязательном порядке ставились по всей стране, и непременно в лучших театрах Москвы: МХАТе, Малом, Вахтанговском, имени Моссовета... Разве что город-герой Ленинград какое-то время оказывал отчаянное сопротивление драматургии Софронова, но в конце концов и он сдался, не выдержав осады. Софронов дважды был удостоен Государственной премии СССР и даже отмечен званием Героя Социалистического Труда.

Но вернемся к «Доходному месту». Весной 1967 года Театр Сатиры подготовил свою версию комедии А.Н. Островского. Эту пьесу молодому режиссеру Марку Захарову подсказала тогдашний завлит театра Марта Яковлевна Линецкая. По признанию самого режиссера, поначалу «Доходное место» особого энтузиазма у него не вызвало. В ту пору еще живы были иллюзии «оттепели» 60-х годов, и театры стремились к постановке острых современных пьес Виктора Розова, Алексея Арбузова, Александра Володина, Леонида Зорина, Александра Штейна, Эдварда Радзинского, Игната Дворецкого, Михаила Рощина. Интерес к классике пробудился несколько позже, когда стало ясно, что о современных конфликтах ни писать, ни тем более говорить со сцены все равно не дадут.

Правда, театральные чиновники быстро выучили слово «аллюзия» и стали придираться к любым намекам на современность в постановках классических пьес. Они выискивали их даже там, где на самом деле их не было и в помине. Во всяком случае, в «Доходном месте» никто не призывал к свержению Советской власти. Просто Марк Захаров акцентировал наиболее злободневно звучащие фразы, предложив актерам произносить их апарт, то есть обращаясь непосредственно к зрителям. Публика немедленно реагировала на каждую такую посылку хохотом и аплодисментами. Придраться к тексту Островского было невозможно: ведь он обличал казнокрадов и взяточников того проклятого прошлого, с которым, казалось, мы навсегда покончили еще в октябре 1917 года.

К тому времени, когда Мдивани подал сигнал тревоги, спектакль выдержал почти два десятка представлений при переаншлагах! Мало того, он удостоился нескольких похвальных рецензий. Но голос опытного, профессионального «трибуна» был услышан, донос принят к сведению, и тут же началась травля, в результате которой спектакль пришлось снять «добровольно», по решению самого театра. Я присутствовал на том, последнем представлении, когда актеры отказались в финале выйти на поклон: занавес закрылся, публика неистовствовала и долго-долго не расходилась, поминая недобрым словом тех, кто убил еще один выдающийся спектакль...

Сионистская Библия и Ной-бровеносец

 

В театральных библиотеках сохранились толстые фолианты, в которых публиковались списки пьес, рекомендованных Реперткомом – Репертуарным комитетом – к постановке на сценах советских театров. Они издавались примерно раз в пять лет, обязательно подвергаясь серьезной корректировке: одни пьесы исключались, другие добавлялись, и все понимали – это можно ставить, а это нельзя. Время было такое, что шутить с Реперткомом никто не решался, ибо знали: формально Репертком как одно из подразделений входил в Комитет по делам искусств (а позже – в Министерство культуры СССР или РСФСР), но, по существу, он управлялся ведомством, что располагалось на Лубянской площади. Чуть что случалось с автором – и его пьесы немедленно исчезали из репертуарных списков.

Да что там современные авторы, если даже из Шекспира на наши сцены допускались «Отелло», «Король Лир», «Ромео и Джульетта», «Много шума из ничего», «Сон в летнюю ночь», «Двенадцатая ночь», «Два веронца», «Как вам это понравится», «Укрощение строптивой». А уже «Гамлет», «Макбет», «Ричард III», «Кориолан» и прочая «крамола» в списках не значились. Что уж говорить о Булгакове или Эрдмане, если трилогия «лучшего, талантливейшего поэта нашей эпохи» – «Мистерия-буфф», «Клоп» и «Баня» – тоже благополучно отсутствовала в списках

В мою бытность завлитом в Театре кукол С.В.Образцова я столкнулся с совершенно уже парадоксальным запретом. В середине 60-х годов Исидор Шток принес Образцову свою новую пьесу «Ноев ковчег» – продолжение давно и с успехом шедшей на той же сцене «Божественной комедии». Драматург был уверен, что театр немедленно возьмет ее в работу, но Образцов, одобрив идею, отложил ее реализацию на неопределенное время. Длительные зарубежные вояжи, затянувшаяся на несколько лет работа над новой редакцией «Необыкновенного концерта» не сулили скорой премьеры. А Шток ждать не хотел и, не сказав Образцову ни слова, передал пьесу на закупку в Репертуарную коллегию Министерства культуры РСФСР. И неожиданно натолкнулся на отказ. Больше того, из министерства последовал звонок в дирекцию театра с сугубо конфиденциальным распоряжением: «Ноев ковчег» ни при каких обстоятельствах не должен быть принят к постановке. Мотивы сурового решения не сообщались.

Когда Сергей Владимирович, вернувшись в страну, узнал о таком повороте событий, он прежде всего отругал Исидора Владимировича за самодеятельность с передачей пьесы в министерство без его, Образцова, ведома. А затем все же отправился туда, чтобы как-то уладить ситуацию. Образцов, помимо других своих достоинств, обладал даром дипломата и, если хотел, мог добиться чего угодно на любом уровне. Но здесь произошел досадный сбой. Сергею Владимировичу популярно объяснили, что пьеса пронизана опасными идеями... сионизма. И это происходит в тот самый момент, когда идеологические враги развернули клеветническую кампанию вокруг положения евреев в СССР и грозят наложить эмбарго на торговые отношения с нашей страной.

Образцов попытался выяснить, в чем же конкретно виден сионизм в «Ноевом ковчеге». Все оказалось удивительно просто: по сюжету комедии Штока во время всемирного потопа погибают все люди, кроме семьи иудея Ноя. Отсюда сам собой напрашивается вывод: человечество своим происхождением обязано именно этой нации!

– Но позвольте, – робко возразил Образцов, – в «Ноевом ковчеге», как и в «Божественной комедии», автор руководствовался Библией...

Валентин Плучек (бывший главный режиссер Театра Сатиры),

– Простите, Сергей Владимирович, но Библия для нас не «Капитал» Маркса и не Программа КПСС. Мы никому не можем позволить с помощью подобных сомнительных источников лить воду на мельницу наших идеологических противников.

Образцов вернулся в театр ни с чем. До ввода наших войск в Чехословакию оставалось чуть больше года. Спорить с начальством было бесполезно и опасно. Образцов решил использовать тактику «Современника» и Театра на Таганке и приступил к внеплановой работе над спектаклем. Благо талантливый художник Борис Тузлуков, обычно своими интересными, но долгими поисками тормозивший выпуск любого спектакля, на этот раз так увлекся пьесой, что буквально через неделю предложил оригинальное решение. Мастерские трудились с необычайным энтузиазмом. Актеры, истосковавшиеся по новой постановке для взрослых, охотно репетировали утром и вечером. В результате спектакль оказался подготовлен в рекордно короткие сроки. Но у пьесы по-прежнему не было разрешения Главлита. Понимая серьезность положения (наши войска уже были введены в Чехословакию), Образцов пишет письмо на имя министра. В нем он сообщает, что предлагаемая для рассмотрения пьеса не имеет ничего общего с той, которую в свое время представил в репертуарную коллегию И.В.Шток. Театр действительно проделал огромную работу по усовершенствованию текста. Шток охотно авторизовал все актерские предложения, в этом отношении у него был необычайно легкий характер, лишенный какой бы то ни было фанаберии. Пьесу вновь внимательно рассматривала коллегия и в письменном виде предложила внести в текст... 64 поправки. Сергей Владимирович понимал, что только неукоснительное исполнение этого предписания позволит спасти дело. Шток нервничал, устал, он не привык к подобному прохождению своих пьес и потому дал право Образцову поступать так, как тот сочтет нужным, а сам удалился на отдых в Кисловодск.

Измученные актеры, однако, не роптали. Репетиции практически подошли к концу, можно уже было сдавать спектакль и объявлять премьеру, если, конечно, последняя редакция не вызовет новых замечаний

В рекордно короткие сроки пьеса вернулась из министерства с разрешительным штампом без всяких поправок. Ур-ра! Образцов посылает телеграмму в Кисловодск, приглашает Штока поспешить на премьеру. В расклейку по городу уходит дивный литографский плакат-афиша Бориса Тузлукова. Фактически остается сдача спектакля министерству. До сих пор у Образцова такой просмотр носил формальный, ритуальный характер. Конечно, могли быть высказаны какие-то пожелания, но они, в отличие от многих других театров, бывали именно пожеланиями. Хотите – прислушаетесь, не хотите – как вам будет угодно...

В день премьеры, примерно за 3–4 часа до начала представления, раздается звонок из министерства. Трубку взял Образцов. Сперва улыбался, острил, кокетничал, был в прекрасном настроении. Но потом вдруг побелел, глаза стали бесцветными, резко изменился тон: «Этого никогда не будет, так и передайте руководству! Замечания по тексту мы все выполнили. А вот брови у Ноя стричь не будем ни при каких обстоятельствах. Во-первых, это решение художника. Во-вторых, на бровях держится маска. Ну, а в-третьих, всякому вмешательству должен быть предел!» И, не попрощавшись, опустил трубку.

– Вы поняли, что они придумали? Совсем с ума сошли! Кто их так напугал, что они сами себя боятся? Брови, видите ли, им мешают! И смех, и грех...

Дело прошлое, я с чистой совестью могу поручиться: ни Тузлуков, ни Образцов и не думали намекать на брови Леонида Ильича Брежнева, им это и в голову не приходило. Видимо, у страха и в самом деле глаза велики...

Комиссар и три девушки в голубом

 

В начале 80-х годов по Москве разнесся слух, что над Марком Захаровым вновь навис дамоклов меч. По мнению городского начальства, репертуар руководимого им Театра Ленинского комсомола не соответствовал самому названию и предназначению театра. Где «Как закалялась сталь» Николая Островского, «Молодая гвардия» Александра Фадеева, «Поднятая целина» Михаила Шолохова?

И Захаров начинает репетировать «Оптимистическую трагедию», заняв в спектакле практически всю труппу. Особого энтузиазма выбор главного режиссера ни у кого не вызвал. История театра знала несколько великолепных постановок этой пьесы – таировскую в Камерном театре, товстоноговскую в Александринке, спектакль Л.В.Варпаховского в Малом театре. Казалось, ничего принципиально нового здесь открыть уже нельзя. А без этого какой смысл тратить время и силы? Но Захаров продолжал упорно репетировать, с трудом преодолевая внутреннее сопротивление актеров.

Спектакль предъявлен к сдаче. Нет, к пьесе, конечно, нет никаких претензий. Но вот довольно большой перечень замечаний режиссеру, художнику, актерам. Через месяц-другой – новый показ, выполненный с учетом всех пожеланий. И опять загорается не красный, но и не зеленый, а желтый свет светофора: премьера на этот раз откладывается без всяких объяснений, что еще больше вызывает тревогу и беспокойство.

В 80-е годы в Москве при Управлении культуры Моссовета был организован общественный художественный совет по театру. В него вошли девять критиков. Нас стали привлекать к приемке спектаклей: слишком уж все устали от прежней системы, когда спектакль сдавался в пустом зале двум-трем чиновникам из разных ведомств, которые после просмотра, как правило, молча удалялись, оставляя театр в полном неведении. Оно могло длиться неделю, месяц, а иногда и годы.

Сергей Образцов
ИТАР-ТАСС

Кажется, «Оптимистическая» стала первым испытанием для недавно созданного совета. Через три дня после очередного просмотра нас приглашают для обсуждения спектакля с участием представителей театра и ответственных сотрудников обоих министерств культуры. Все критики задают один и тот же вопрос: в чем дело, кем и почему столько времени тормозится премьера? И вдруг слово просит Татьяна Агапова, редактор репертуарной коллегии Министерства культуры РСФСР, умная, деловая женщина. Она вносит полную ясность:

– Зачем мы будем морочить друг другу голову? Зоя Петровна Туманова четко сформулировала единственную претензию отдела культуры ЦК КПСС к этой работе. Она прямо сказала: Чурикова не может исполнять роль Комиссара, и пока Марк Анатольевич не заменит ее, спектакль не будет разрешен.

Зоя Петровна Туманова – многолетний первый заместитель заведующего отделом культуры. В аппарате ЦК КПСС ее называли ЗПТ. Точек она не ставила, но ее запятые были опаснее любых точек, ибо она имела выход непосредственно на М.А.Суслова, и потому ее боялись больше, чем самого заведующего. Откровенная информация Агаповой повергла всех в шок. Но, с другой стороны, Совет театральных критиков – независимое профессиональное сообщество – получил шанс заявить о себе, поддержав спектакль. Тут же было принято решение составить письмо в ЦК КПСС, в оба министерства и направить их не по почте, а с делегацией от имени нашего совета

Через несколько дней после визита наших «ходоков» в разные высокие кабинеты состоялась премьера. Она имела настоящий успех у зрителей, и даже самые большие скептики вынуждены были признать победу театра.

А еще несколько лет спустя совсем уже фарсовая ситуация сложилась вокруг спектакля «Три девушки в голубом» в том же Ленкоме. Пьеса Людмилы Петрушевской уже получила разрешение Главлита, однако премьеру все равно задерживали. Наконец, решено было созвать наш совет, чтобы поставить точку в этой затянувшейся истории. Но так уж вышло, что информация о предстоящем просмотре выплеснулась за пределы театра, и зал оказался заполнен известными деятелями культуры: всем хотелось увидеть спектакль, который почему-то кто-то так долго не разрешал.

Вдруг на сцену вышел представитель администрации театра и сообщил, что в связи с внезапной болезнью актрисы сегодняшний просмотр отменяется. На нет и суда нет. Зал постепенно стал пустеть. В нижнем фойе сотрудник управления попросил меня зайти в дирекцию. Мне объяснили, что дирекция театра вынуждена была прибегнуть к обману, ибо в противном случае начальство категорически отказывалось смотреть спектакль.

Примерно через полчаса просмотр начался, но, как выяснилось в антракте, часть зрителей все же осталась в театре; кто-то спрятался в туалете, кто-то зашел за кулисы. В партер, правда, вход был надежно защищен. Но зато балкон остался без присмотра, чем и воспользовались самые догадливые зрители, среди которых были лучшие актеры Москвы и Ленинграда...

Самое удивительное произошло после окончания просмотра. Нам сообщили, что никакого обсуждения не будет: начальство дало добро на премьеру. Все-таки шел 1985 год...

Так благополучно испустила дух советская цензура. Но сколько за десятилетия своего существования она наделала вреда, сколько замечательных спектаклей было загублено! Достаточно вспомнить спектакли Валентина Плучека «А был ли Иван Иванович?..» по пьесе Назыма Хикмета и «Теркин на том свете» по поэме Александра Твардовского; ефремовскую «Матросскую тишину» в Студии молодых актеров – будущем «Современнике»; «Римскую комедию» Леонида Зорина в БДТ у Георгия Товстоногова; «Дни Турбиных» – постановку Леонида Варпаховского в Киевском театре имени Леси Украинки. Называю лишь те работы, которые видел сам.

И сегодня, когда отсутствием цензуры воспользовались не только настоящие художники, но и бездарные проходимцы, наводнившие подмостки вульгарностью и откровенной нецензурщиной, я все равно не хотел бы возвращения в прошлое, когда судьба произведений искусства зависела от воли какого-нибудь чиновника или доноса бесталанного завистника.


Авторы:  Борис ПОЮРОВСКИЙ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку