НОВОСТИ
Раковой и Зуеву продлены сроки ареста на полгода
sovsekretnoru

Анастасиюшка

01.10.2001

 
Елена СВЕТЛОВА,
обозреватель «Совершенно секретно»

Иван Владимирович Цветаев и Анастасия Цветаева. Дрезден, 1910 г.

Изучению жизни и творчества Марины Цветаевой посвящены десятки монографий и сотни публикаций. Ежегодно проводятся международные научные конференции, исследующие ее поэтический путь. На фоне этого цветаевского моря загадкой представляется отсутствие имени Анастасии Цветаевой.

На долю младшей сестры Марины выпало так много испытаний, что выйти из них без душевных потерь, казалось, невозможно. Она – смогла. В 1917 году Анастасия потеряла сына Алешу, умершего от дизентерии, в том же году от аппендицита скончался ее второй муж, Маврикий Александрович Минц. В 33-м – первый арест Анастасии Ивановны, ее освободили благодаря вмешательству Горького. В 37-м – новый арест в Тарусе вместе с сыном Андреем и десять лет лагерей на Дальнем Востоке. В недрах НКВД безвозвратно пропал весь литературный архив Анастасии Цветаевой. Два года от нее скрывали смерть Марины. Она узнала о трагедии лишь в 43-м, и тогда остановилось ее поэтическое перо. В 49-м очередной арест и осуждение на вечную ссылку в Сибирь. На этапе она прошла более десяти пересыльных тюрем, а вернулась к нормальной жизни в Москву лишь в шестидесятом. Скончалась, не дожив двух недель до 99 лет и на полгода пережив сына Андрея.

Четыре издания книги «Воспоминаний» Анастасии Ивановны доказывают, что интерес к ее творчеству велик. В этом убеждены Глеб Казимирович Васильев и его жена Галина Яковлевна Никитина, которые работают не один год над архивом писательницы. Для них она была Анастасиюшкой – близким человеком, с которым связывали двадцать лет «внезапной», по выражению Цветаевой, дружбы.

Эта дружба зародилась нежданно, в солнечный, как подарок, день поздней осени, на Тарусском кладбище у еще свежей могилы Ариадны Сергеевны Эфрон – дочери Марины Цветаевой. Встреча с Цветаевой – была ли она случайной?

«Хоть бы какой-нибудь крестик поставили», – вздохнула тогда Анастасия Ивановна, человек глубоко верующий, и на простой дощечке, найденной тут же, на миг задумавшись, шариковой ручкой начертила маленький крестик и надписала: Ариадна Сергеевна Эфрон-Цветаева. И годы жизни – по старому стилю.

У них сразу нашлись общие темы и имена, которые для большинства людей – пустой звук, а для них – целый мир. Говорили о Волошине, с вдовой которого Анастасия Ивановна тесно дружила; о герое цветаевской повести «Сказ о звонаре», который последние двенадцать лет своей жизни провел без колокольного звона.

«Глебушка, помните, что Вы – мой младший сын», – писала она в одном из писем. И надписала книгу стихов Марины, подаренную Глебу Казимировичу: «Моему третьему сыну».

Я в крошечной квартире на первом этаже хрущевской пятиэтажки на окраине Москвы. Самодельная мебель из подручных материалов, выкопанных порой на помойке. Прекрасная библиотека в тысячи книг и громадный цветаевский архив.

Хозяин, Глеб Васильев, происходит из древнего рода Вяземских, элегантностью манер и тонкой интеллигентностью напоминает петербургского профессора прошлого, точнее, уже позапрошлого века.

Род Вяземских ведет начало из глубины веков. Предок Глеба Казимировича, Кондрат Федорович Вяземский, был воспитателем и учителем царевича Алексея Петровича и пострадал от гнева Петра Великого после измены своего несчастного ученика. «Арифметика» Магницкого с пометками царевича хранилась у троюродной сестры Васильева – Е.Б. Вяземской.

Мария Анатольевна Вяземская, сестра бабушки Глеба Казимировича, училась в училище живописи и ваяния в классе известного художника Пукирева (его картину «Неравный брак» можно увидеть в Третьяковке). В доме берегли палитру и коробочку из пальмового дерева с остатками пастели и кисти, подаренные Пукиревым своей ученице.

По словам Марии Анатольевны, дружила она с фрейлиной Милюковой и часто бывала в ее московском доме. Там она впервые увидела хрупкого русоволосого мальчика лет четырех, в сапожках и подпоясанной рубашечке, которого на английский манер называли Никки. Это был наследник, цесаревич Николай Александрович Романов, впоследствии последний русский царь. Тетя Муся, обладавшая незаурядными гипнотическими способностями, часто лечила его от головных болей и недомоганий

Марина и Анастасия Цветаевы. 1905 г.

В свои частные приезды в Москву он всегда встречался с «дорогой матушкой», как называл тетю Мусю. Известно, что во время поездки на Дальний Восток случилось несчастье: наследника тяжело ранил японский офицер-фанатик. Последствием были обмороки и сильнейшие головные боли. Он приезжал инкогнито в Москву, а затем и в Нижний Новгород, куда впоследствии переехала тетя Муся. Она умела успокоить его страдания. У тети хранились записки от Государя. После его посещений в доме появлялись то изящные безделушки, то японские куклы, то лакированные ящички, то удивительных размеров персики, не виданные в провинции. А однажды Государь подарил ей свой автопортрет, нарисованный зеркально. Он был отличным рисовальщиком. Тетя Муся вспоминала, как в 1907 году решилась показать одному «прорицателю» фотокарточку маленького Никки. Тот взглянул, побледнел и отшатнулся: «Он погибнет от револьверной пули...»

Глеб Казимирович Васильев родился уже после развода родителей, и вполне естественно, что потомку князей Вяземских по матери и польских дворян Арцышевских по отцу дали фамилию деда – Васильев. В молодости Аркадий Аркадьевич Васильев служил в Семеновском полку, но кутежи и посещения веселых домов – непременные атрибуты офицерской жизни – его не прельщали. Подав в отставку, молодой помещик пришел к управляющему Брянского завода: «Хочу освоить всю технологию литейного дела, начиная с «мальчишки на шишках». Через три года он стал опытным металлургом, а вскоре и вовсе вошел в тройку известнейших специалистов, возглавив куст Сормовских заводов. В доме до сих пор бьют часы, на бронзовом основании которых выгравировано: «Подарены Аркадию Аркадиевичу Васильеву сослуживцами Бежецкого завода в 1899 году».

У маленького Глеба интерес к предкам был велик, но родные о многом умалчивали, из страха. Мальчик никому не рассказывал о своих корнях, а фамилия бабушки, к счастью, никого не интересовала. В семье хранился так называемый сундук воспоминаний, двойной, с выпуклой крышкой, заполненный исключительно портретами членов августейшей фамилии и высоких церковных иерархов. В 1930 году, когда начались аресты, содержимое сундука пришлось безжалостно уничтожить. Рука не поднялась подвергнуть той же участи только семейную Псалтирь елизаветинских времен.

Глеб Казимирович показывает мне старинную книгу с обожженным свечой переплетом и пометками на полях, сделанными его предками в разное время: кто родился, кто скончался, кто женился. В 1780 году родился некий Троян, который скончался во младенчестве. Есть и более ранние записи и поздние, вплоть до 1917 года. В XVIII веке помещики писали самодельными чернилами из чернильных орешков. Их не размыло время, и записи прекрасно сохранились.

«Большинство моих древних предков, – рассказывает Глеб Казимирович, – имели довольно экзотические имена. Есть и Валерьян, и Евстолия, Полиэн и Эвфалия. Причина кроется в большой набожности одного из Вяземских – Сергея Сергеевича, который избегал расхожих имен. Он считал, что «несправедливо» обременять Николая Мирликийского (Чудотворца), «он с ног собьется и будет плохо смотреть за моими детьми, но святому на вакациях самое время о них заботиться». Редкие имена он давал не только собственным детям, но и своим крепостным. От поместий Вяземских, Моготова, что возле Монина, и второго – неподалеку от Фрязина, не осталось и следа».

Поздние Вяземские религиозностью не отличались. Обряды, конечно, соблюдались, и коротенькие молитвы перед сном читались непременно. Но бабушка Глеба Казимировича, из первого выпуска русских женщин-врачей, увлекалась Белинским и Чернышевским и в Бога не верила. Зато старшей сестре, тете Мусе, довелось преподавать основы живописи «епархиалкам» – молоденьким девушкам, жившим при монастыре и получавшим там религиозное образование и некоторые начатки светского. Ей случилось побывать и в знаменитом Шамординском монастыре, игуменьей которого была мать Мария, сестра Льва Николаевича Толстого. Вспоминала, как она перед каждым приходящим склонялась в поясном поклоне и просила помолиться о брате своем, великом грешнике Льве.

Семейные предания передавались маленькому Глебу по крупицам – время не благоволило потомкам знатных родов. В семье к новой, советской власти относились нелояльно, это невозможно было скрыть. Урок обществоведения в расписании, которое висело дома на стене, назывался «проделки дяди Володи». Глеб в три года выучился читать по старой орфографии и потом удивлялся отсутствию привычных букв в детских книжках послереволюционного времени. «Их Ленин убил», – объяснила тетя, и этим отношение мальчика к Ильичу определилось твердо и на всю жизнь.

30 октября 1945 года Глеба, в ту пору студента пятого курса Станкина, арестовали. Судили по печально известной статье 58, пункт 10 – «за антисоветскую пропаганду» и отправили в Северо-Печерский лагерь. «Мне повезло, что я шел сам по себе, не в группе. За групповщину давали больше, – говорит Глеб Казимирович. – Тогда сажали всех подряд. Выполняли план. Мы все были обречены».

Страх, который поселился в его душе в 1930 году, когда родные тайно сжигали фотографии царской семьи, держался до 1986 года – года, когда он впервые за свою долгую жизнь свободно вздохнул. Однажды утром ему позвонили друзья: «Беги в киоск и покупай «Огонек». Там на развороте был напечатан портрет Николая Гумилева – верный знак начинающихся перемен.

В комнатке с портретами Анастасии Цветаевой словно ощущаешь ее присутствие. Она не раз бывала в гостях у своих друзей.

Какой она была в жизни? «Мы узнали ее аскетом, жестко относящимся к себе. Это был строжайший, деспотичный властитель собственного существа, – вспоминает Глеб Казимирович. – Мало кто мог сравниться с ней в этом отношении. Она говорила, что когда ей что-то не хочется делать: писать, работать или идти, то она берет себя за волосы и собственной рукой вытаскивает из этого «не хочу».

Цветаева считала, что каждый человек способен силой своего духа побеждать слабости и недуги тела. Она могла просидеть за работой чуть ли не до рассвета, преодолевая порой сердечные приступы или боль в сломанном плече. Ее близкий друг, ученый и литератор Владимир Ионас, поражался, как после легкого завтрака Анастасия Ивановна могла ранним утром отправиться за сорок километров в райцентр, отстоять в храме заутреню, обойти аптеки и магазины, закупить на рынке овощи и фрукты, вернуться в Кясму (маленький рыбацкий поселок на берегу Балтийского моря в Эстонии) и деятельно провести остаток дня. Безжалостная к себе, она доходила до деспотизма в заботах о благе близких ей людей.

Анастасия Цветаева жила в коммунальной квартире, в комнате, которую называли «пенал» за ее несуразную форму. Из скромной пенсии и гонораров большую сумму всегда жертвовала на нужды церкви – она была прихожанкой храма Святителя Николая Чудотворца в Пыжах, что на Ордынке. Другим ощутимым расходом были книги и журналы с ее и Мариниными рассказами и статьями, которые покупались в больших количествах, но тут же надписывались и раздаривались родным и друзьям.

С Глебами ее связывала двадцатилетняя дружба

Пища ее не отличалась ни разнообразием, ни изысканностью. Меню крайне монотонное и примитивное: перловая и гречневая каши, иногда овсянка. Цветаева была строгой вегетарианкой. Из невегетарианской еды могла позволить себе только рыбу.

С животными, как и с очень маленькими детьми, была на «вы», считая, что те и другие ближе к Богу. «Вы уже покушали?» – серьезно спрашивала кошку. Могла поцеловать лапу собаке или пожурить четвероногого соседа за неистовый лай: «Ну как вам не стыдно, вы же хороший пес и должны уже знать меня». Процесс кормления голубей всегда превращался у нее в особый трогательный ритуал. При ней нельзя было даже убить таракана. Этих, по ее выражению, «нетребовательных животных», плодившихся во множестве в коммунальной квартире, травили только в отсутствие хозяйки. Близким друзьям Цветаева давала собачьи названия и просила не обижаться, поскольку в ее устах это звучало высшей похвалой. Своего друга, врача Гурфинкеля, например, нежно именовала сенбернаром.

После одной поездки в метро Анастасия Ивановна с юмором записала, как, увидев в стекле, к которому ее прижали, свое отражение – старуху, очень похожую на живую собаку, притом в очках, затряслась от смеха и тут же услышала громкий шепот: «И пускают же в одиночку таких в метро!»

Как-то Анастасия Ивановна рассказывала своим гостям, как спасла от неминуемой смерти муху, вырвав ее из тенет паука. А Глеб Казимирович в ответ «вспомнил» историю паука, у которого было много маленьких паучат. Он сплел сеть и долго, изо дня в день, поджидал муху. Бог создал его таким, что никакой другой пищи он не приемлет. Паучата все худели, желтели и слабели. И когда, наконец, попалась прекрасная жирная муха, неожиданно протянулась непонятная клешня, которая и отняла еду. Паук забился в уголок и заплакал об участи своих голодных деток. Когда Глеб Казимирович закончил свой рассказ, все примолкли. Анастасия Ивановна поджала губки, и этот вопрос больше не обсуждался.

Из «пенала» Цветаева переехала в маленькую квартирку на Большой Спасской (третий этаж, условный звонок в дверь). «Как у вас тут славно! – восхищались Глебы. – Вот только номер квартиры 58...» «Ну что ж, – ответила Анастасия Ивановна, – этот номер, наверное от Бога. «Живи и помни». В ее комнате, увешанной фотографиями, разгороженной шкафами и занавесками, величественно выступал рояль и таилась спаленка с киотом. Анастасия Ивановна, провожая гостей, непременно крестила их на прощание: «Храни вас Бог!»

Не терпела, когда женщины целовали ей руку. Всегда тут же целовала ответно и поясняла: «Чтобы потом не пожалели!» Были случаи, когда кто-то, поддавшись сильному душевному порыву, становился перед ней на колени. Цветаева тут же возвращала поклон.

Она молилась о спасении души Марины. Марина как бы незримо присутствовала в ее жизни. В архиве Анастасии Ивановны есть молитвы Дмитрия Ростовского за самоубийц, многократно переписанные ее рукой. Он указывал, что за самоубийц можно и нужно молиться, но келейно – не в храме. А к столетию со дня рождения Марины Цветаевой Русская Православная Церковь официально разрешила молиться о ее душе, потому что принято считать Марину не самоубийцей, а убиенной.

Одно время поклонницы Марины Цветаевой, истеричные экзальтированные особы, ездили в Елабугу и добивались чуть ли не эксгумации. Свою горячность они оправдывали тем, что место захоронения доподлинно, с точностью до метра, неизвестно. Привлекали даже экстрасенсов, что для Анастасии Ивановны, человека глубоко верующего, было совершенно неприемлемо. «Моей сестре, ее душе не важна могила, – писала она. – Она от нее далеко, и метры не занимают ее, но памятник стоит и пусть стоит ей в память».

Она сфотографировала крест, собственноручно поставленный ею Марине в 1960 году меж безвестных могил, а когда пленку проявили и напечатали этот кадр, явилось чудо: в небе, слева и справа от креста, словно парят купола двух храмов, которых никогда не было на этом кладбище. Анастасии Ивановне виделось в этом особое знамение, знак того, что ее деяние было правильным.

Многие художницы приносили Анастасии Ивановне портреты Марины, написанные по воображению или фотографиям. «Она ставила эти портреты на сундучок, – говорит Глеб Казимирович, – отходя и приближаясь, долго молчала и, наконец, выносила приговор. Положительных оценок мы припомнить не можем». Мало кто знает, что сама Анастасия Цветаева прекрасно рисовала. В лагерных бараках она нарисовала карандашом более двухсот портретов разных людей, в том числе портреты Марины и своего сына Андрея, сделанные с фотографий. В архиве сохранились натюрморты и пейзажи 70–80-х годов, которые, кроме родных и близких друзей, не видел никто.

Она называла их просто Глебы, мгновенно почувствовав поразительное духовное родство Галины Яковлевны и Глеба Казимировича. «Какая Галя? – спрашивала Анастасия Ивановна по телефону. – Глебова?» Они навещали ее два-три раза в неделю, а перезванивались чуть ли не каждый день. Часто телефонные разговоры переходили в потрясающие монологи Цветаевой. Идея стенографировать эти беседы появилась, когда Глеб Казимирович лежал в больнице, а Галина Яковлевна не могла пересказать ему все подробности. С тех пор всякий раз, услышав голос Цветаевой в трубке, она вела стенограммы, а затем, по свежим следам, расшифровывала и перепечатывала текст. Результатом явился сборник «Телефон на Большой Спасской», от которого невозможно оторваться.

К знаменательной дате – десятилетию их дружбы – Глебы подарили Анастасии Ивановне собственноручно оформленный экземпляр воспоминаний разных людей об их первой встрече с ней. Цветаевой очень понравилась книжка, и она благословила своих друзей на продолжение. С той поры подготовлено уже шесть книжек, сделанных «на коленке» от и до. С иллюстрациями, в переплете – все как положено. Раньше Галина Яковлевна печатала на машинке, теперь освоила компьютер, а фотографии делаются все в той же маленькой квартирке, где чудом устроилась и крохотная фотолаборатория.

Каждый сборник – библиографическая редкость. Общий тираж – пять экземпляров. Одна книжка традиционно отправляется в Музей Марины Цветаевой, вторая – внучке Анастасии Ивановне, Оле Трухачевой, третья улетает в частный музей «Пяти поэтов» Юлия Зыслина в США, четвертая – в Музей сестер Цветаевых в Феодосии, а пятая остается в домашней коллекции. Уже собрано свыше шестидесяти воспоминаний. Людей искали по цепочке. Кто-то отзывался с радостью, за кем-то приходилось «охотиться» годами. «Все на свете сцеплено между собой, – убежден Глеб Казимирович, – какие-то колесики всегда приводятся в движение, в котором не бывает случайностей».

После смерти Анастасии Ивановны у Глебов оказался ее уникальный архив. Просто в один прекрасный день внучка Цветаевой Оля привезла в их крохотную квартирку коробки с письмами, рукописями, набросками, сделанными рукой Анастасии. И началась работа, которой пока не видно конца. Одних только писем, которые приходили на имя Анастасии Ивановны, порядка тридцати тысяч.

«Я буквально тонула в этой работе, не в силах оторваться, читая каждое письмо от начала до конца, – признается Галина Яковлевна. – Анастасия Ивановна вообще ничего не выбрасывала, даже квитанции и рецепты. Есть такие бумаги, которые вроде бы ничего не представляют собой, но она же их для чего-то хранила. Значит, это имело какой-то смысл. Если вдруг появится человек, который будет работать над биографией Анастасии Ивановны, все эти материалы станут для него неоценимой помощью и поддержкой. Мы еще всерьез не приступали к рукописям и переводам. Когда Глеб недавно сильно заболел, лежал с высокой температурой, горячий, как печка, мне стало так страшно: а что я со всем этим буду делать, если его не станет?! Я ведь не осилю одна!»

После выхода в свет «Воспоминаний» на Анастасию Ивановну буквально хлынул поток писем. Люди рассказывали о себе, о своих бедах и болезнях. Многим она отвечала: давала советы, адреса знакомых врачей, которым часто звонила сама, прося принять того или иного пациента. Когда она отдыхала в Коктебеле, а из Феодосии приезжал врач, пользовавший Марию Степановну Волошину – вдову Максимилиана Волошина, день был посвящен всем, кто находился в доме поэта.

Анастасия свято верила в возможности гомеопатии. Она прекрасно знала принципы лечения и бесконечную номенклатуру гомеопатических средств. Перед поездкой – а Цветаева двадцать пять лет подряд ездила в Кясму – закупались невероятные количества гомеопатических средств на все случаи жизни. За несколько дней до отъезда начиналась укладка вещей, причем Анастасия Ивановна, невзирая на возраст, все стремилась сделать своими руками. Что-то непременно подштопывалось, на чемоданы натягивались чехлы, которые тоже нуждались в ремонте, настолько они были ветхими. Последняя ночь перед дорогой всегда была бессонной.

С собой Цветаева везла святую воду, в целебную силу которой очень верила. Как правило, заранее проращивался зеленый лук, чтобы в дороге имелся источник витаминов. К здоровью Анастасия Ивановна относилась с большим вниманием. Человек – Божье творение, говорила она, и мы не имеем морального права относиться к себе пренебрежительно.

Глебам удалось отыскать около двух с половиной тысяч ее автографов. В них отражается период, равный почти восьмидесяти годам, начиная с росчерка пера на первой книге юной Анастасии Цветаевой до последних надписей, сделанных незадолго до смерти. Автографы, снабженные комментариями, собраны в пяти объемистых томах и переданы в Дом-музей Марины Цветаевой.

Порой Анастасия Ивановна сетовала, что осталось слишком мало людей, кому она могла бы подписать письмо: «Просто – Ася». Одна из последних сверстниц – Майя Кудашева, вдова писателя Ромена Роллана, – человек удивительной судьбы. Ее первый муж, князь Кудашев, был офицером белой армии и погиб в Крыму во время гражданской войны. Когда полуостров заняли красные, Майю арестовали, обвинив по двум пунктам – как княгиню, то есть «чуждый элемент», и подругу бандита – «батьки Ивана». Анастасия носила подруге передачи в феодосийскую тюрьму. Чудом избежав смерти, Майя вернулась в Москву, стала писать стихи на французском и однажды отправила свежеизданный томик в Швейцарию, Ромену Роллану. Последовала встреча, переросшая в любовь. Когда кантональные власти отказали советской гражданке в визе, всемирно известный писатель пригрозил продать свою виллу и навсегда покинуть страну. «Из-за нашей Майки чуть не возник международный конфликт», – смеясь, рассказывала об этом эпизоде Анастасия Ивановна.

На книге «Воспоминаний» дарственная надпись внучке Оле. В этих строчках, написанных рукой Анастасии Ивановны, есть пронзительные до слез слова: «...Не бросай никогда музыку, трудись у рояля, и если взгрустнется, что меня уже нет на свете, – помни, что я продолжаю любить тебя, и сыграй мне вслед – я услышу».

Знает ли она там, где нашла покой ее чистая душа, что в пятиэтажном доме на окраине Москвы ее по-прежнему любят верные Глебы?



Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку