29 февраля

Автор: Иван ЛЮБЕНКО
01.02.2009

   
   

Приказчик из книжной лавки Савелий Пахомов опаздывал на работу. Выпавший за ночь снег остановил и без того неспешную жизнь губернского города. До угла Николаевского проспекта и Варваринской улицы, где располагался популярный среди гимназистов и учащихся реального училища магазин «Читальный город», если поторопиться, можно было поспеть минут за десять-пятнадцать. Утром, перед открытием, у дверей уже толпились нетерпеливые покупатели. Опоздание могло стоить молодому человеку места.

Хозяин книжной лавки, известный в Ставрополе присяжный поверенный Клим Пантелеевич Ардашев, цены на свой товар распорядился установить самые умеренные, чем снискал уважение местной просвещенной общественности.

Савелий шел привычным маршрутом по улице Ясеновской и, не дойдя саженей двадцати до бывшей аптеки Минца, от неожиданности вздрогнул – из открытой форточки в окне сложенного из тесаного ракушечника дома раздался страшный женский крик: «Помогите! Помогите!»

Ни минуты не раздумывая, юноша рванул на себя ручку парадной двери, оказавшейся незапертой, и попал на широкую площадку, куда, в свою очередь, выходили две другие двери, одна из которых была приоткрыта. Он вошел в комнату, по-видимому, служившую хозяевам кабинетом. В воздухе витал запах дорогих духов, а в тусклом свете настольной керосиновой лампы, спиной к вошедшему, в черном кожаном кресле сидел мужчина, облаченный в лиловый атласный халат. Седая голова упала на крышку письменного стола.

– Извиняюсь, я услышал крик и вошел…– бормотал испуганный молодой человек. – Вам плохо?

Ответа не последовало. В доме стояла гробовая тишина. Сава подкрался ближе и, почти не дыша, аккуратно, откинул корпус незнакомца назад. И тут же отпрянул: из уголка рта стекала струйка крови, а в груди торчал нож с диковинной рукоятью.

Человек сидел за дубовым столом, с покрытой зеленым сукном столешницей, сплошь залитой чернилами, вытекшими из опрокинутого письменного прибора. Уже немного подсохшая темная лужа имела с одной стороны правильную прямоугольную форму. Тут же лежал лорнет.

Настольный прибор состоял из чернильницы с серебряной крышечкой, массивного пресс-папье с резной ручкой, стакана для карандашей из черного мрамора, отделанного серебром, и календаря в форме Московского Кремля, с колесиками, вращающими числа и дни недели. В окошках значилось: среда, 29 февраля, 1908.

Из-за стоящей у стены плотной ширмы раздался шорох. Молниеносно бросившись за нее, Савелий увидел распахнутый пустой сейф, на тяжелую дверцу которого сел огромный, пестрый, как костюм клоуна, попугай, который, завидев человека, заорал, хлопая крыльями: «Помогите!» Одновременно, видимо, сквозняком, захлопнуло дверь в кабинете и послышался, легкий поворот ключа. Обезумев от страха, приказчик кинулся назад, ухватился за массивную медную ручку, начал трясти, но дверной замок не поддавался. Боковая дверь в проходную комнату тоже оказалась запертой.

«Попал, как кур во щи», – вертелось в голове. Почему-то вспомнилась мама, ее добрая улыбка и вкусные блины на масленицу. Савелию захотелось расплакаться, уткнуться лицом в ее пахнувший печеным тестом и ванилью фартук и, как в детстве, найти там спасенье и защиту.

Внезапно послышались шаги, возбужденные голоса, поворот ключа в замочной скважине; в дверном проеме показались какие-то люди и городовой, вооруженный большим пистолетом. Не опуская ствола, «фараон» грозно приказал:

– Отойти к стене. Сесть на стул и не двигаться.

– Я ни в чем не виноват… Я шел на работу… Прошу известить моего хозяина, адвоката Ардашева, Клима Пантелеевича, – шмыгая носом, лепетал молодой человек.

– До прихода сыскной полиции никому ничего не трогать, – продолжал распоряжаться блюститель порядка, обращаясь к дворнику, истопнику, кухарке и горничной.

 Только попугай не обращал ни малейшего внимания на строгие указания полицейского чина – перелетал с место на место и горланил заученные ранее слова: «Помогите!», «Поедем к актрисам!», «Всем шампанского!»

По прошествии получаса к злосчастному дому прибыл начальник сыскной полиции Ефим Андреевич Поляничко со своим заместителем, а также фотограф и врач. Сразу за ними в комнату вошел Ардашев и с молчаливого согласия полиции вполголоса побеседовал с задержанным приказчиком, после чего незаметно начал осматривать помещение.

Дом фасадом выходил на улицу и имел четыре больших комнаты с высокими, в пять аршин, потолками, пристройку для прислуги, подвал с ледником и деревянный каретный сарай. С кабинетом соседствовала столовая, оттуда можно было пройти в гостиную и затем в спальню. Прямо на улицу выходили большие окна трех смежных комнат. Только кабинетное окно смотрело в сад. 

Помещение для прислуги представляло собой небольшую пристройку, поделенную на две части, каждая со своим входом. В одной, совсем маленькой, жила горничная – двадцатипятилетняя Вероника Лошкарева, в другой – истопник, пятидесятилетний Фрол Евсеевич Матюхов, с моложавой и бойкой кухаркой Авдотьей.

 Каждый занялся своим делом. Поляничко допрашивал приказчика, фотограф делал снимки, доктор извлек из бездыханного тела нож, заместитель, действуя по циркуляру, собрал у прислуги паспорта и допрашивал горничную, кухарку, истопника и дворника. Только адвокат успевал присутствовать всюду одновременно, и, похоже, это ему удавалось.

Горничная в это время рассказывала, что она собиралась с утра протереть пыль на книжных полках кабинета. Подошла, приоткрыла дверь и увидела, как незнакомый молодой человек склонился над хозяином, чья рука безжизненно свисала к полу. Испугавшись, она закрыла дверь на ключ, выбежала на улицу, стала кричать и звать на помощь. Почти сразу прибежали истопник Фрол Евсеевич и кухарка. Как Вероника пояснила, Фрол с топором ринулся к двери кабинета, чтобы не дать злоумышленнику уйти.

По словам истопника, накануне вечером он, как обычно, затопил во всех трех смежных комнатах печи и камин в кабинете.

– Они, ваше благородие, беспокоились, чтобы утром я золу из камина выгреб. Должен, говорит, один человек важный визит нанесть, – немного волнуясь, вполголоса, теребя полы старого поношенного сюртука, изъяснялся Фрол, – не люблю, говорит, когда в камине зола, она потом на книги садится. Я поутру дров наколол и думал в дом идти, слышу – кричит ктой-то, потом вот Верка, горничная, вылетает и меня кличет, я с топором так и прибежал, быстрей к двери и давай стеречь его, окаянного, пока городовой не прибыл.

 Допрошенная Авдотья рассказала, что рано-рано ушла на Нижний базар, что на Казанской площади, и принесла набитую продуктами корзину. Почти уже приготовила завтрак, чтобы подать к восьми, как требовал хозяин. А тут переполох. Еще добавила, что владелец дома жил бобылем, но «до женского полу был особенно охоч».

Ключи от комнат хранились у горничной, но пользовались ими все по надобности.

Спустя час тело антрепренера местного театра Якова Модестовича Веселухина на больничной карете было отправлено в морг.

– А нож, господа, зашел неглубоко, но до сердца достал, что и явилось причиной мгновенной смерти. Узкое и тонкое лезвие – штука опасная. Да, тут на нем надпись, по-моему, на итальянском: «Chela mia ferita sia mortale!» И узоры на костяной ручке с изображением головы. Что сие означает? – рассуждал вслух доктор.

– Это вот душегуб нам и расскажет. Да, господин убивец? – ехидно спросил полицейский чин у не попадавшего от страха зубом на зуб Савелия. И, уже обращаясь к городовому: – Забирайте его. Нарассказывал он тут мне басен да сказок персидских. Пусть теперь судебный следователь этой шахерезадой забавляется.

Тем временем Клим Пантелеевич бегло обследовал весь дом, но дольше всего задержался в кабинете. С любопытством рассматривал книги, потом зачем-то достал белоснежный платок и водил им по книжным полкам. После этого адвокат стал на колени, вынул из кармана пиджака складную лупу, с ее помощью что-то внимательно изучал в каминной нише, а затем аккуратно, небольшим пинцетом извлек оттуда женскую шпильку и части обуглившегося, но еще не испепеленного документа, и разложил кусочки на чистом белом листе.

– Я попрошу, господа, купить немедленно в аптеке бутылочку глицерина, а у стекольщика возьмите два стекла, размерами с этот бумажный лист, – молвил наконец присяжный поверенный.

 Поскольку аптека была совсем рядом, а куски стекла нашлись у дворника, уже через несколько минут снедаемые любопытством полицейские молча наблюдали занимательную картину: расположенные на бумаге обрывки сгоревшего документа были аккуратно смочены раствором глицерина, после этого в определенной последовательности переложены на прозрачную поверхность и накрыты вторым стеклом. Оба прозрачных прямоугольника адвокат еще и перемотал крест-накрест крепкой бечевой.

Подняв к свету соединенные вместе пластины, Ардашев начал читать, делая паузы в местах, где буквы отсутствовали: «Дорогая доченька, я ухожу из жизни… не могу больше терпеть унижения… в театре теперь нет для меня работы… он растоптал мою любовь… лишил меня всего…будь он проклят… знай, негодяя зовут… Одесского театра… Яков Веселухин… прости меня… 29 февраля 1896 года».

Сделав паузу. Ардашев обратился к присутствующим:

– Итак, господа: из объяснений истопника нам известно, что камин в этом доме чистят от золы на следующий день. Значит шпильку, которую я на ваших глазах вытащил из каминной решетки, мог случайно обронить сегодня утром только человек, который бросил туда и залитое чернилами письмо. Оно ярко вспыхнуло, но потом медленно тлело и не сгорело дотла. Подгоревшая бумага под действием глицерина приобретает прочность, благодаря чему мы смогли прочитать, что на ней было написано. Учитывая, что шпилька – атрибут женского туалета, смею предположить, что именно женщина находилась в кабинете в момент убийства. Во всяком случае, ясно, что прежде письмо было залито чернилами из опрокинувшегося прибора, на это указывает правильная с одной стороны, прямоугольная форма огромной кляксы на зеленом сукне стола. Касательно орудия убийства – надпись на клинке гласит: «Да принесет ему смерть нанесенная мне рана!». Это корсиканский нож, о чем красноречиво свидетельствует герб Корсики на рукояти костяной ручки – голова мавра на серебряном поле в виде щита. Такие ножи делают для туристов жители острова, где кровная месть стала частью традиций. Особенность этого холодного оружия такова, что для убийства не нужно прилагать большого усилия – длинное и тонкое лезвие легко входит в ткань человеческого тела. К нам их обычно привозят на продажу из дальних стран русские моряки. Кроме того, убийство не случайно произошло сегодня. В такой же последний зимний день, двенадцать лет назад, покончила с собой мать бедной девочки…

Адвокат сделал паузу, полез во внутренний карман пиджака, вытащил миниатюрную жестяную коробочку монпансье «Георг Ландрин», не торопясь, извлек маленькую красную конфетку и неспешно отправил ее в рот. Напряжение нарастало. Клим Пантелеевич продолжал:

– Хочу обратить ваше внимание, господа, и на тот факт, что Фрол Евсеевич затопил печи вчера во всех трех комнатах, в том числе и в столовой, однако форточка там осталась открытой, хотя всем известно, что после растопки все фрамуги обязательно закрываются, чтобы зря не выстуживать помещение. Вполне понятно, что преступник открыл или оставил ее открытой, с тем чтобы криком о помощи привлечь внимание какого-нибудь легковерного простачка. Ну а смертельный удар был нанесен сзади сверху вниз в левую часть груди, в момент, когда жертва склонилась над столом, читая с помощью лорнета письмо. В предсмертной судороге умирающий сбросил лорнет, зацепил им чернильницу, и ее содержимое растеклось по листку бумаги. Теперь залитое письмо нельзя было забрать, его оставалось только сжечь. Кстати, пыль в кабинете протерли вчера, поэтому сегодня протирать там было нечего. Я проверил это носовым платком. Опять же и нежный аромат духов, который почувствовал наблюдательный юноша, до сих пор источает благоухание, и не только в комнате... Ну и последний вопрос: есть ли у вас, господа, предположения относительно личности предполагаемой злоумышленницы, якобы собиравшейся протирать пыль в кабинете покойного, обронившей в камине шпильку, пользующейся тонкими французскими духами, к тому же прибывшей в наш замечательный город из Одессы?

– А чего тут думать, тут и так все ясно, – листая паспорт горничной, невозмутимо заключил Поляничко. И, глядя ей в лицо, с притворным состраданием предложил:

– Давай, сердешная, покайся.

Девушка разрыдалась. Из ее торопливых и сбивчивых слов стало ясно, какую трагедию пришлось пережить Веронике Лошкаревой после самоубийства матери, провинциальной актрисы. Ее, тринадцатилетнюю гимназистку, насильно отдали в портовый публичный дом и годами калечили душу. Миллионы раз она прочитывала предсмертное письмо матери и клялась отомстить человеку, по чьей вине на ее долю выпали столь тяжкие страдания. Но после смерти матери он покинул Одессу, и его след затерялся.

В конце прошлого года, как раз на Рождество, один морячок влюбился в нее и подарил купленный в Марселе флакон духов Jicky от парфюмерного дома Герлен и
памятный нож с острова Корсика. Она клялась, что бросит бордель и обязательно дождется его. Но на следующий день он ушел в плавание и больше не вернулся.

 Однажды в местной газете на глаза ей попалась рецензия на спектакль Ставропольского театра, в которой упоминалось имя антрепренера Якова Веселухина. Она нашла его в Ставрополе. Устроилась горничной и считала дни до наступления долгожданной даты возмездия. Она «назначила» его на годовщину материнской смерти, которая, по иронии судьбы, случается раз в четыре года.

Рассказывая все это, Вероника плакала. В комнате было так тихо, что, казалось, слышно, как в непотушенной лампе горит керосин.


Авторы:  Иван ЛЮБЕНКО

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку