20 ЛЕТ

Прошло два с лишним года, а Аслан все не может забыть, как вытаскивал из-под завала трупов и обломков бесланской школы первую «свою» девочку. Потянул ее за плечи – и кожа с детского тела сползла, словно это была не кожа, а какая-то майка, и осталась у него в руках. Он почувствовал, что теряет сознание, но, захлебываясь от неудержимой рвоты, дотянул труп до окна, перевалился через подоконник и несколько минут приходил в себя.
Уже поздно вечером, вернувшись в свой кабинет в здании Правобережного РОВД, находящемся в нескольких десятках метров от злополучной школы, Аслан долго, взахлеб плакал – чтобы не сказать «рыдал» или «ревел», – упав лицом на стол и не обратив внимания на секретаршу отдела, которая принесла чашку чая и тихо, на цыпочках, удалилась. Он вообще впервые плакал за много последних лет своей жизни. Говорит, что слез не было, даже когда хоронил несколько лет назад младенца-сына. А тут как накатило…
До этого все двое с лишним суток 1-3 сентября 2004 года Аслан вместе с сотрудниками своего отдела провел в оцеплении вокруг школы. С самых первых минут нападения боевиков пытался спасти кого-нибудь из заложников, вытащил из подвала школы, к тому моменту еще не контролировавшемуся террористами, схоронившуюся там бабку и семеро детишек. На этом под списком спасенных пришлось подвести черту. Остальных вытаскивал уже мертвыми – и чаще всего, как ту девочку, в виде «фрагментов», – после окончания безумного штурма, из-под дымящихся завалов человеческих тел, обломков дерева, кирпича и кусков пластикового потолка. Страшный запах горелого мяса и спекшейся крови до сих пор ударяет ему в нос, когда он переступает «порог» того, что осталось от школы. Хотя здесь давно уже ничем не пахнет: третий год ветер гуляет между обугленных, выщербленных стен, осенью дождь поливает, зимой снег засыпает, летом солнце припекает, как говорится в русской сказке.
После сентябрьских событий Аслан вскоре уволился со службы. По другим, правда, как он уверяет, обстоятельствам: мол, не сработался с новым начальством. Но для меня, который достаточно хорошо, как мне кажется, его знает, совершенно очевидно, что бесланская трагедия его перевернула и переменила, превратила из благополучного конформиста, сибарита и любителя материальных благ в человека неуживчивого, колючего, резкого, от которого и не знаешь, чего ждать в следующий момент. Если и не сработался с новым начальством, то поэтому, наверное, и не сработался.

Здоровье Ельцина стало видимым воплощением состояния страны. Он перенес два сердечных приступа... Ельцин также выработал замкнутый стиль правления, напоминавший византийский двор. Самым доверенным помощником президента стал его телохранитель, бывший автомеханик Александр Коржаков.
– Конечно, Коржаков не слишком хорошо образован и у него странные представления о правах человека, но он в высшей степени предан Ельцину, — говорила мне Галина Старовойтова, бывший кремлевский советник, а ныне депутат Думы от Санкт-Петербурга.
Адрес Коржакова явственно отражает его положение: он живет на юго-западе Москвы, на улице Осенней, 4, в том же доме, что и Ельцин, премьер-министр Виктор Черномырдин, мэр Москвы Юрий Лужков, бывшие министры обороны и государственной безопасности и другие высокопоставленные особы. Единственно, кто мог притязать на большую интимность с Ельциным, это его жена Наина и их младшая дочь Татьяна.

Приведенные выше слова были произнесены лауреатом Нобелевской премии Александром Солженицыным 23 августа 1973 года в интервью агентству «Ассошиэйтед пресс» и газете «Монд». В то время он, конечно же, не знал, как близки были его слова к истине. Он узнает об этом почти двадцать лет спустя, в феврале 1992 года.
...Отставной подполковник тяжело дышал. Почти целые сутки он трясся в пропахшем человеческим потом и горелым углем вагоне; потом еще долго странствовал по гранитным кишкам московской «подземки», то и дело сверяясь с адресом, нацарапанным на клочке бумажки; плутал по загаженным переулкам, покуда наконец не добрался до нашего тупика, отворил дверь и, останавливаясь перевести дыхание чуть ли не на каждом лестничном пролете, поднялся на последний этаж. Дальше идти было некуда.
Двадцать лет молчал отставной подполковник Управления КГБ по Ростовской области Борис Иванов о своем и чужом грехе. Двадцать лет носил он в себе горькую тайну, одно лишь упоминание о которой в прежние времена могло стоить подполковнику не только карьеры, но даже и жизни. Теперь, когда времена изменились, а действующие лица и исполнители той давней истории кто умер, а кто отправлен на пенсию, Борис Иванов решился покаяться. Он один. Остальные участники покушения на Солженицына до сих пор молчат.
И вот, опустившись на стул, отставной подполковник вынул из потертого портфеля то, ради чего он, не доверяя почте и даже собственному сыну, отправился к нам в такую даль: несколько страничек подслеповатого машинописного текста.

– Знакомый, чуть суховатый голос произнес: «Зайдите ко мне», – начинает рассказывать подполковник Иванов. – Приглашение крайне удивило меня. По неписаным законам редкие встречи с первым лицом Управления происходили только с разрешения и в присутствии непосредственного начальника. Генерал находился в хорошем настроении. Рядом сидел незнакомый мужчина средних лет, одетый в двубортный светло-серый костюм. Жестом руки шеф пригласил меня занять место напротив незнакомца. Генерал представил нас друг другу, назвав должность, фамилию и звание гостя. Затем, сославшись на указание «центра» – КГБ СССР, строго предупредил о крайней конфиденциальности и чрезвычайной секретности предстоящей беседы и продолжил: «В нашу область с неизвестной целью едет писатель Солженицын. Товарищ из Москвы прибыл к нам в связи с этим тревожным обстоятельством. Вы, Борис Александрович, неплохо знаете ростовский период жизни Солженицына, его прошлые связи. Быть полезным товарищу из Москвы, кроме вас, честно говоря, некому. Что касается помощи других служб Управления, соответствующие команды уже даны».

Первый – назовем его семеновским. Юлиан Семенов почувствовал вызов времени и захотел утолить ту жажду знания о трагическом прошлом, которую испытывало наше общество. История планировавшегося КГБ убийства Солженицына, восстановленная Дмитрием Лихановым, очень характерна для этого этапа.
Второй этап связан с именем Артема Боровика. Он превратил газету в остро-современную, и очерк Дэвида Рэмника типичен для «Совсека» 1990-х. После гибели Артема, да еще в условиях новой политической реальности, газета оказалась на распутье. Можно было «пожелтеть» – и благоденствовать. Можно было выживать, не желтея и не теряя лица. Газета, естественно, выбрала второй путь. Взаимное отчуждение власти и общества в России 2000-х стало одной из главных ее тем, а история Беслана, с необычайной силой выразившая это отчуждение, – предметом до сих пор ведущегося журналистского расследования. Очерк Леонида Велехова – один из шести, написанных журналистом и опубликованных газетой начиная с «черного сентября» 2004 года.