ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

Пути народовольца Ювачева / Пространственные фантазии на архитектурные темы / Беседы сытых волков

Опубликовано: 20 Декабря 2017 08:00
0
2369
"Совершенно секретно", No.12/401, декабрь 2017

Пути народовольца Ювачева

Изданы дневники отца Даниила Хармса – мичмана Черноморского флота, получившего 15 лет каторги за организацию народовольческого офицерского кружка

Иван Ювачев. Собрание дневников в десяти книгах. Вступ. ст., сост., подготовка текста и примеч. Н.М. Кавина. Книги 1 – 4. М.: Галеев-галерея,2016 – 2017.

Фото: OZON.RU

Десять пухлых томов дневников – сильный удар по книжной полке. Но всё же пока вышло только четыре, автор – известный литератор, отсидевший в одиночке Петропавловки и Шлиссельбурга народоволец, а ещё он – отец Даниила Хармса.

Иван Павлович Ювачев (1860 – 1940) был сыном дворцового полотёра, изучал штурманское дело в Техническом училище морского ведомства в Кронштадте и служил мичманом на Чёрном море. В 23 года был арестован как организатор народовольческого офицерского кружка и приговорён к смертной казни, которую заменили 15 годами каторги. Четыре года в одиночках привели к глубокому расстройству психики, в итоге Ювачев стал религиозен. С сентября 1887-го он отбывал каторгу на Сахалине, общался там с Чеховым (и стал одним из прообразов героя «Рассказа неизвестного человека»), восемь лет спустя был освобождён и уехал во Владивосток, а в 1887-м вернулся в европейскую часть России.

Ювачев много путешествовал, в том числе по Ближнему Востоку, участвовал в географических экспедициях, публиковался под псевдонимом И.П. Миролюбов – писал о Сахалине, Шлиссельбурге, на религиозные темы. Вера Фигнер, судимая в рамках одного с ним процесса, оставила не самые восторженные воспоминания: с одной стороны, Ювачев принадлежал к группе офицеров, которые «пугали стремительностью революционной пропаганды, которую они вели среди моряков», с другой – на суде он «не производил определённого впечатления и отрицал какое бы то ни было участие в революционной деятельности партии». «Вскоре по прибытии в Шлиссельбург он стал выказывать болезненный уклон в сторону религиозной экзальтации. В попечении о наших душах начальство выдало каждому из нас по Библии, и Ювачев, стоя целые дни на коленях, читал её или молился; по средам и пятницам по воле тюремной администрации мы были принуждены соблюдать пост, но, не удовлетворяясь этим, Ювачев в эти дни совсем не принимал пищи. В январе 1885 г., когда (…) крепость посетил товарищ министра внутренних дел элегантный Оржевский, он застал Ювачева стоящим на коленях, с Библией в руках. Осведомлённый, конечно, начальством, генерал задал Ювачеву вопрос, не желает ли он поступить в монастырь. «Я недостоин», – ответил Ювачев».

В те годы у Ивана Ювачева начались видения, в письме из Шлиссельбурга он так описывает своё состояние: «Лишённый внешних картин, в моём воображении рисовал много внутренних. Например, дни, недели, месяцы созерцал построенный храм Божий в моём воображении». Вера Фигнер сурово оценила эволюцию соратника: «Политические убеждения Ювачева за год заточения совершенно изменились: из борца, завоевателя свободы насильственным путём он превратился в миролюбца в духе Толстого. Когда Буцевич, товарищ Морозова (знаменитого народовольца. – Ред.) по прогулке, умер, его заменили Ювачевым, и Ювачев советовался с Морозовым, не должен ли он, согласно изменению своих убеждений, довести до сведения правительства об одной тайне, известной ему как революционеру: дело шло об указании места, из которого легко было сделать покушение на жизнь императора Александра III, жившего в Аничковом дворце. Отец Ювачева служил в этом дворце и имел квартиру, из окна которой с величайшей лёгкостью можно было бросить бомбу в экипаж царя при его выездах из дворца. Стоит ли говорить, что Морозов отклонил Ювачева от этого поступка».

Видения и сны занимают много места в дневниках Ювачева, которые выглядят порой излишне скупыми – придя на заседание Религиозно-философского общества, он просто перечисляет, кого видел (Мережковский, Философов, Бакст), но экономит на деталях. Впрочем, в записях много примет эпохи, их стилистика напоминает порой будущую безыскусность Хармса: «Была Мария около 12 ч<асов>. Повертелась и ушла. В лице её не было ни жалости, ни ласки. Я собрался было идти в Палестинское общество, но пообедал у Анны, зашёл к Михаилу за посылкой».

Ювачев скептичен к современности. Так, он записывает в 1900 году, когда возвращается из Палестины в Россию: на борту парохода «беседовал с кубанским священником, и он порассказал о покорении Кавказа. Между прочим, он заметил, что затянулось это дело благодаря измене генералов, которым выгодно было затянуть войну и черпать из неё чины и ордена до насыщения».

А вот запись, сделанная в Мариуполе в декабре 1904 года в пору Русско-японской войны: «После обеда у Выковского я и Львов поспешили в театр, но представление отменено ввиду буйства призванных из запаса. В общем, мобилизация проходит спокойно сравнительно с другими городами. Некоторые заходят в магазины, забирают товар и просят записать счёт на имя микадо или Николая II. Ко мне 2 обратились за деньгами. Я взял слово, что не будут пьянствовать, и дал рубль».

Во время одного из путешествий – в экспедиции по исследованию судоходности реки Сыр-дарьи и выбора пристаней на Аральском море в связи со строительством Оренбург-Ташкентской железной дороги – Иван Ювачев знакомится с Максимилианом Волошиным, тот впечатляется масштабами его личности и не раз упоминает о новом знакомце в письмах к родным. Фрагменты из писем также собраны в книге, выглядящей отлично сделанной работой – комментатору приходится заниматься множеством персонажей и событий, прояснить которые трудно хотя бы в силу их объёмов. Тем обиднее неточности, настигающие в мелочах.

Так, о «Мире искусства» утверждается, будто «выпуском журнала первоначально занимались княгиня М.К. Тенишева и С.И. Мамонтов, однако с 1902 года эти полномочия перешли к С.П. Дягилеву, который одновременно выполнял обязанности редактора. Увеличение нагрузки привело к тому, что эта же вакансия предлагалась и А.П. Чехову, но тот ответил отказом». Но Тенишева и Мамонтов лишь спонсировали издание, до руководства им не допускались, а Чехова приглашали на роль редактора отдела литературы, а не всего издания. Но мелочи не отменяют издательского подвига – десятитомные дневники публикуются художественной галереей Ильдара Галеева без всякой поддержки государства, историческую память хранит тот, кто понимает её важность. Пятый и шестой том выйдут в феврале.

 

Пространственные фантазии на архитектурные темы

Авангардистские утопии Эль Лисицкого до сих пор вдохновляют мэтров современной архитектуры

Эль Лисицкий. М.: Арт-Гид, 2017. 336 с.

Первая книга об Эле Лисицком (1890 – 1941) вышла лишь в 1967 году, её издала в Дрездене вдова художника Софи Лисицкая-Кюпперс, к этому моменту она уже более четверти века жила в Новосибирске, куда её выслали во время Второй мировой войны. (См. «Совершенно секретно», №5/394, май 2017.) С тех пор количество литературы о Лисицком каждый год увеличивается на десятки названий – он признан мэтром советского и европейского авангарда, а его творчество 1916 – 1919-х годов считается классикой еврейского модернизма.

Уроженец посёлка при станции Починок Ельнинского уезда Смоленской губернии, Лазарь Лисицкий (Элем он стал уже в 1920-е) учился в Дармштадте, затем сотрудничал с московским архитектурным бюро Великовского – Клейна, тем, что строило здание нынешнего ГМИИ

им. Пушкина на Волхонке, руку к нему приложил и Лисицкий. После Гражданской войны для политуправления одного из фронтов художник нарисовал хрестоматийный ныне плакат «Клином красных бей белых» – он вновь уехал в Германию, где задружился с лидерами «Баухауса» (Высшая школа архитектуры и дизайна) и основал с Ильёй Эренбургом журнал «Вещь». Среди авторов были Чарли Чаплин, Ле Корбюзье и Сергей Эйзенштейн. Оставленные в европейских музеях и частных собраниях работы обеспечили ему раннее признание на Западе, но не гарантировали ещё место классика в отечественной истории. Хотя советская власть одаривала больного туберкулёзом художника заказами, а одна из последних его работ, макет и иллюстрации так и не вышедшей книги «Советская Грузия», была сделана по инициативе Берии, признание пришло лишь в конце 1960-х, во многом благодаря усилиям вдовы.

Каталог нынешней ретроспективы в Москве (она продлится в Новой Третьяковке на Крымском Валу и в Еврейском музее и центре толерантности до 18 февраля) повторяет структуру выставки, крупнейшей в российской истории, и подробно рассказывает о наследии художника – от книжных иллюстраций и знаменитых «проунов» до фотомонтажей, сделанных для главного пропагандистского журнала 1930-х, хрестоматийного «СССР на стройке», а также плакатов. Иллюстрации даются отдельным блоком, но и в самих статьях их немало – Михаил Карасик, рассказывающий о типографике (особом виде графического дизайна), воспроизводит множество сделанных Лисицким обложек – от «Шести повестей с лёгким концом» Эренбурга (1922) до сборника Маяковского «Для голоса» (1923), а также развороты к альбому «СССР строит социализм» (1933). Статья «Глаз архитектора» Кай-Уве Хемкен сопровождается, в частности, видами «Трибуны Ленина», созданной в мастерской Лисицкого – отличный пример того, как супрематические идеи Малевича пытались покинуть пространство холста и обрести объём. Эти задачи породили и «проуны» (сокращение от «Проект утверждения нового») – пространственные фантазии на архитектурные темы, или, как говорил сам Лисицкий, «проун есть пересадочная станция по пути от живописи к архитектуре».

В своё время многим они казались утопиями, а потом ими стали вдохновляться мэтры современной архитектуры начиная с Захи Хадид. Так идеи пережили автора – редкий случай в мире, где обычно всё случается наоборот.

 

Беседы сытых волков

Книга «Время Березовского» стоит в одном ряду с материалами лондонского суда между Березовским и Романом Абрамовичем, вскрывшими механизм отношений между властью и бизнесом

Пётр Авен. «Время Березовского». – М.: АСТ-Corpus, 2017. 816 с.

Когда стоишь посреди книжной ярмарки с томом о Березовском в руках, половина проходящих мимо спрашивают: «Ну зачем это читать? Это же ушедшее время». Между тем мало что есть более интересного и при этом более депрессивного, чем цикл интервью, которые финансист Пётр Авен взял по поводу своего бывшего друга, одного из главных героев 1990-х Бориса Березовского. Собранные вместе, интервью воссоздают важнейшую эпоху в истории России, последнюю по счёту попытку модернизировать страну и систему управления (это мнение автора – Ред.). Авен говорил со своими друзьями, банкирами и журналистами, со многими он на «ты», что создаёт особую атмосферу и не отменяет при этом старых споров. Рассказывается о всех периодах жизни Березовского, и когда он был математиком в 1970 – 1980-е (даже получил премию Ленинского комсомола в 1977-м), и когда занялся бизнесом в начале 1990-х. Последующие 20 лет выглядят сплошным сериалом, построенном на трёх сюжетах: магнат – оппозиционер – изгнанник.

Книга так и структурирована, по периодам жизни, интервью приводятся фрагментами, что выглядит логично, но в итоге не очень удобно для читателя: нет подробного содержания, указатель имён дан без привязки к страницам, где персонажи упомянуты, нет колонтитулов, которые указывали бы на дающего интервью (в тексте тот обозначен инициалом). Зато какое соседство! В этом указателе подряд идут бизнесмен Дмитрий Каменщик, телеведущая Тина Канделаки и философ Иммануил Кант. Среди собеседников – руководители администрации президента Александр Волошин и Валентин Юмашев, бизнесмены и управленцы Юрий Шефлер и Анатолий Чубайс, журналисты Андрей Васильев и Владимир Познер, политолог Станислав Белковский, бывшие жёны и даже модель Даша, на которой Березовский едва не женился. Вообще личной жизни места уделено немало, герой политики одновременно оказывается и героем-любовником, но главное всё же – обилие фактов о 1990-х, благодаря чему книгу можно рассматривать как один из источников сведений об эпохе, выглядящей в глазах масс несколько иначе. В этом смысле книга стоит в одном ряду с материалами лондонского суда между Березовским и Романом Абрамовичем, вскрывшими механизм принятия решений в ельцинской России и отношений между властью и бизнесом.

В книге упоминаются и те, о ком не принято говорить в нынешних СМИ иначе, чем с враждебной интонацией. Например, Сорос объявлен сегодня в России персоной нон грата, но вот любопытное свидетельство его тесного вхождения в постсоветскую элиту – Александр Гольдфарб утверждает, что «деньги, которые Сорос дал Потанину на «Связьинвест», он перед этим обещал Березовскому с Черномырдиным на «Газпром». И вот в момент приезда Сороса в Москву практически у меня на глазах Немцов уговорил его этого не делать». Пётр Авен так комментирует события: «Эта история – и «Газпром», и «Связьинвест» – очень показательна для бизнес-атмосферы, которая была в то время в России. Закулисные недоговорённости, обманы, привлечение иностранцев, потому что денег не хватает, обман этих иностранцев и так далее. Что интересно, Березовский никакого отношения к «Связьинвесту» на самом деле не имел, как к бизнесу и как к профессии. Специалистами телекома являлись только мы, в какой-то степени Гусинский, но уж точно не Березовский. Его функция состояла, по-моему, исключительно в том, чтобы всей этой истории обеспечить какое-то политическое прикрытие – не очень понимаю от кого».

Авен не раз высказывается критически, в том числе и о принципах работы СМИ, например, о цензуре на телевидении: «еженедельные совещания в администрации по телевидению – о том, что должны показывать Первый и Второй каналы, – начал отнюдь не Березовский и отнюдь не Путин. Их начал проводить Чубайс».

С Чубайсом он спорит и по поводу залоговых аукционов: «Концентрация капитала была беспрецедентной, и до сих пор российская экономика, безусловно, по сравнению почти с любой страной мира чрезвычайно переконцентрирована. Но разве ты сам не способствовал этому? Залоговые аукционы в разы усилили эту концентрацию. …В данном случае согласие на такую концентрацию – это был тактический ход, который стратегически обернулся большими потерями. Произвольное распределение собственности повлекло последствия, которые продолжаются до сегодняшнего дня. Тогда это казалось правильным». Чубайс защищает свою старую позицию, особый шарм аргументам придаёт тот факт, что он по-прежнему работает в России – в отличие от многих других собеседников, давно обзавёдшихся вторым гражданством и комментирующих историю с точки зрения политических пенсионеров, не разделяющих теперь общую судьбу со страной, которую они столь радикально меняли. Впрочем, именно в разговоре с Чубайсом Авен самокритично роняет: «Масштаба криминализации (мы) совершенно не понимали. Ты прав, это незнание страны». Подобные признания выводят беседы из тени междусобойчика.

Список отсутствующих в книге велик, как значителен и список обойдённых либо заметно редуцированных тем. Что ж, интонация сытых волков, с которой ведутся разговоры, не предполагает упрёков. Это не уменьшает ценности приведённых свидетельств – при всём самоограничении говорящих и рождённого этим ощущения главное, что их тревожит, – как бы самим не оказаться в роли обсуждаемого, через призму судьбы которого станут говорить о судьбе страны. Впрочем, рано или поздно, но тайное всегда становится явным. Это знал ещё герой «Денискиных рассказов».


поделиться: