ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

Дело дочери маршала Блюхера

Опубликовано: 8 Августа 2017 08:00
0
14733
"Совершенно секретно", No.8/397, август 2017
Рядовой русской армии Василий Блюхер – будущий Маршал Советского Союза
Рядовой русской армии Василий Блюхер – будущий Маршал Советского Союза
Фото: РИА "Новости"

Интервью с дочерью легендарного командарма Василия Блюхера, кавалера ордена Красного Знамени №1 и ордена Красной Звезды №1. «Мне не хочется сводить счёты, мне хочется, вспоминая отца, говорить правду и только правду»

В 1978-м моя хорошая знакомая, работник Калининского райисполкома, оформляла пенсию Зое Блюхер. От неё-то я и узнал, что дочь легендарного красного командира, первого кавалера первого советского ордена – Боевого Красного Знамени, одного из пяти первых советских маршалов Василия Константиновича Блюхера живёт в Ленинграде, на проспекте Металлистов. В нарушение служебных инструкций мне было позволено познакомиться с некоторыми документами, которые могли меня как студента-историка заинтересовать.

Зная непростую судьбу Зои Васильевны и понимая, что всей правды она не расскажет, если вообще станет со мной говорить, я не решился её беспокоить. Наша встреча состоялась только в 2001-м. По не зависящим от меня причинам интервью опубликовано не было, а потом и вовсе исчезло из редакционного компьютера. А совсем недавно совершенно случайно в моём домашнем архиве обнаружилась расшифровка аудиозаписи нашей беседы. Перечитав текст, я решил узнать, жива ли Зоя Васильевна. Выяснилось: дочь маршала Блюхера умерла 24 ноября 2016 года – на 94-м году жизни…

– Зоя Васильевна, проспект Маршала Блюхера на карте Ленинграда появился в 1980 году. Вы жили по соседству, на проспекте Металлистов. Такое впечатление…

– Нет-нет, никакой взаимосвязи здесь нет! Другое дело, что, когда вновь образованному проспекту было присвоено папино имя, по инициативе Романова (первый секретарь Ленинградского обкома КПСС – Ред.) появилось постановление Ленгорисполкома, повелевающее поселить нас с мужем на проспекте Маршала Блюхера. Вероятно, по примеру Москвы. Так, в столице Светлану Тухачевскую переселили на улицу Маршала Тухачевского. Кто-то решил, что это символично: дети живут на улицах, которые носят имена их родителей. Но в моём случае из этой затеи ничего не получилось. Прошёл год, два – всё заглохло. Я не возникала – квартира у нас была, и стремиться к получению какой-то другой и даже к переезду мне просто не хотелось. Через три года позвонили и сказали: извините, новое строительство на проспекте Маршала Блюхера не планируется, а квартиры в построенных домах совершенно такие же, как ваша, но скоро сдаётся дом в пяти минутах ходьбы от вас и от проспекта Блюхера, и, если хотите, можете переехать. Дом этот, на углу проспектов Металлистов и Пискаревского, строился на наших глазах. Мы согласились и переехали. Как бы там и что бы там ни было, что бы ни говорили о Романове, я бесконечно благодарна Григорию Васильевичу за то, что он увековечил память моего отца.

– Ваш первый ленинградский адрес необычный: Петропавловская крепость…

– Вот это символично для нашей семьи, которая имеет очень трагическую судьбу. Почему Петропавловская крепость? Потому что в 1922 году, когда отец приехал в Петроград, его с семьёй (уже был мой старший брат Всеволод) поселили в Комендантском доме Петропавловской крепости. Когда я родилась, в 1923-м, отцу предоставили квартиру на улице, которая называлась Комиссаровская, потом – Дзержинского, а теперь, как и первоначально, – Гороховая. Это угол Гороховой и Малой Морской, бывшей Гоголя. К 75-летию со дня рождения папы на доме установили мемориальную доску. Там мы и жили до отъезда в Китай.

Военный советник Василий Блюхер (слева) в Китае, в районе Нанкина

Фото: «РИА НОВОСТИ»

Нужно обязательно сказать несколько слов о наших переездах, о нашем быте. Генерал Колчигин, принимавший вещи Блюхера из Сибири, рассказывал: «Один ящик с книгами, второй ящик с книгами, третий ящик с книгами». Колчигин спрашивает: «Когда же будут вещи?» Вещи были – два небольших чемодана! О книгах не могу не сказать, потому что я – профессиональный библиотекарь. Книги чемоданами отец возил с собой не только в мирное время, но и всю Гражданскую войну. Украина, Крым, Урал, Сибирь, весь Дальний Восток… Книги по военному делу, по истории, по философии, по филологии, художественная литература. Причём это было не просто собрание книг, это была настоящая библиотека: каждая книга пронумерована, указан раздел, к которому она относилась, на каждой книге – печать Блюхера. Так что, куда бы родители ни приезжали, папа свою библиотеку мог быстро и легко привести в порядок. После его ареста книги попали в спецхран. Не знаю, может быть, после того, как во время перестройки произвели передачу литературы из спецхранов в открытый доступ, на библиотечных полках появились и папины книги. Три книги, что каким-то чудом остались не изъяты и сохранялись у меня, например «История французской революции», переданы мной в музеи.

– Согласитесь: одно дело – собирать библиотеку, а другое – читать. Я очень часто задаюсь вопросом: откуда у таких людей, как Василий Константинович, время для чтения?

– Находил как-то. Урывками читал. По ночам. В книгах были его пометки. Особенно много отец читал во время, которое называл «мирной передышкой». Закончилась Гражданская война, он был назначен временно исполняющим обязанности начальника гарнизона Петрограда, готовился к поступлению в военную академию. Притом что имел только начальное образование – обучался в церковно-приходской школе. Папа нанял репетитора и экстерном сдал за курс гимназии. У него было буквально школьное расписание! После перевода в Москву он учился в Московском народном университете им. А.Л. Шанявского. Но его мечты о поступлении в академию не сбылись.

– Помешал Китай?

– С 1924 года Блюхер – на военно-дипломатической работе. По решению Центрального комитета ВКП(б) и советского правительства он по просьбе революционного правительства Сунь Ятсена (в 1923 – 1925 годы – генералиссимус военного правительства Националистического Китая. – Ред.) назначается на должность главного военного советника Народно-революционной армии Китая. В Китае все советские работали не под своими именами. Папа, когда его спросили, какой он возьмёт псевдоним, сказал: «Я буду генералом Га-ли-ным. Жена моя – Галина. А имя и отчество – по именам детей: Зой Всеволодович». Его пытались переубедить: «Василий Константинович, нет такого имени – Зой!» Теперь есть. Могу показать документ – вид на жительство, на французском языке, где написано: «Зой Галин». Очень многие, кому не положено было знать, гадали, кто такой генерал Галин. Всевозможные легенды ходили на этот счёт. Но псевдонимы не раскрывались. Раскрыл его собственный сын. Отец куда-то отлучился, а Всеволод остался в его машине. Налетели журналисты: «Мальчик, как фамилия твоего папы?» – «Блюхер».

Мои первые воспоминания связаны с Китаем. Сохранилось несколько фотоснимков – можно видеть, какими мы с братом уехали в Китай. Папа подарил нам машину! Четырёхместную, педальную, естественно.

– Сохранились снимки – у вас сохранились?

– Не у меня. У меня ничего не сохранилось! Мне, как вы знаете, пришлось пройти и через тюрьмы, и через ссылку. В течение 18 лет я была заклеймена как дочь даже не врага, а врагов народа, потому что мама, Галина Павловна Покровская, тоже была врагом народа. Правда, при обыске, когда арестовывали маму, барвихинский альбом мне оставили. Наверное, потому что там отец не в маршальской форме. Какие-то снимки сохранились у людей, которые не боялись и не верили, что Блюхер – враг народа. Одну фотографию бывшая наша няня хранила 60 лет! В тайнике!

После Китая – там же произошёл контрреволюционный переворот, и наши советники вернулись на родину – папа получил новое назначение. Сначала, очень недолго, был на Украине. А потом, с 1929 года, уже бессменно – командующий Особой Дальневосточной армией. Резиденция находилась в Хабаровске. Мы жили в особняке, который прежде принадлежал японскому посольству. Это был двухэтажный дом: восемь комнат вверху, восемь – внизу. Нижними не пользовались. Там были библиотека, бильярдная, комната для гостей. На доме этом теперь тоже мемориальная доска.

– Ваши родители вместе прожили лет пять и развелись…

– Расстались очень по-дружески. Обычно дети переживают развод родителей. Но в нашем случае этого не было и в помине. Сейчас даже трудно себе представить, что могло быть иначе. Настолько были сглажены все углы. Мама прошла с отцом всю Гражданскую войну, была с ним в Китае. Это, кстати, и послужило основным обвинением: 58-я статья, тут и шпионаж, и… Всё, что можно было только предъявить, маме было предъявлено.

– После развода родители вас с братом «поделили»?

– Я осталась с мамой. Сначала мы жили втроём – мама, Сева и я. Вернувшись из Китая, поселились мы в «Астории», потом, когда гостиница была передана акционерному обществу «Интурист» (это, чтобы мне не соврать, 1929 или 1930 год), мы переехали в квартиру на канале Грибоедова.

Блюхер (второй слева) среди советских специалистов и китайских военных. 1924

Фото: «РИА НОВОСТИ»

У брата моего были слабые лёгкие, и вскоре папа решил, что ему надо подлечиться. И Сева уехал в Кисловодск на довольно долгое время. А потом родители договорились, что Сева поживёт с отцом, а я с мамой. В 1931 году я пошла в школу – на улице Плеханова замечательная школа была, до революции очень известная гимназия. Там я отучилась первые четыре класса. Должна признаться, не очень серьёзно относилась к учёбе. И должна сказать, что родители не принуждали ни к чему. То, что по каким-то предметам были тройки, никого не волновало. Необязательно было учиться на отлично. У нас не было, как в некоторых семьях: и отличные оценки, и английский язык, и музыка, и плавание – обязательно! Часто дети не хотят чего-то – хотят родители. Мама хотела, чтобы я училась на скрипке – я категорически не хотела. Никто не настаивал. У нас было так: хочешь заниматься музыкой – пожалуйста. Сева хотел учиться играть на аккордеоне – пожалуйста. Папина племянница Катя выбрала пианино – пожалуйста.

Потом мы переехали на другую квартиру, в Выборгский Дом культуры. Непосредственно в Дом культуры. Почему, зачем – не знаю. С пятого класса я училась в школе №107 в Нейшлотском переулке, тоже бывшая гимназия. Здесь я уже к учёбе относилась серьёзно. Какой-то перелом произошёл в сознании.

Семья Блюхер в Ленинграде, крайняя справа стоит приёмная дочь полководца – Катя. 1927

Фото: ТАСС

ЧЛЕН СЕМЬИ ИЗМЕННИКОВ РОДИНЫ

– Вы учились под фамилией Блюхер?

– Я была Блюхер-Покровская. Когда я получала паспорт, мне объяснили, что, во-первых, у нас такой закон (сейчас он, по-моему, отменён), что двойной фамилии быть не должно, а во-вторых… «Во-вторых» не было! Мне просто выдали паспорт на фамилию Покровская. Начальник паспортного стола сказала: «Иначе вам не жить!» Так что меня даже не спрашивали. Родителей уже год как не было. Но об этом я не знала. Только в 1956-м я получила одновременно документы об их гибели и о реабилитации. В свидетельстве о смерти мамы было сказано: умерла в 1944 году. И никаких уточнений! Я могла думать, что она отбывала срок в концлагере где-нибудь в Казахстане и там погибла. Ничего подобного! Она погибла в застенках Лефортово, где и отец. Только отец раньше – он был убит на 18-й день после ареста.

– Зоя Васильевна, я своими глазами видел справку из Главной военной прокуратуры, где было сказано, что Василий Константинович Блюхер умер от закупорки лёгочных артерий. Я интересовался у знакомого военного медика, что такое «закупорка лёгочных артерий».

– И что он сказал?

– Вначале спросил: «В связи с чем вопрос?» – «Потом скажу». – «Как бы тебе попроще объяснить?.. – военврач не спешил с ответом. – Ну вот если тебя как следует попинать ногами, то у тебя может случиться закупорка лёгочных артерий».

– Теперь говорят: Блюхер скоропостижно скончался в кабинете врача. Так ли это? Как было на самом деле? Мама была расстреляна, и другие родственники тоже. Сведения, приводимые в выдаваемых документах, часто и во многом не соответствовали действительности.

– Как вы узнали об аресте отца? Вы присутствовали в момент ареста мамы?

– Во-первых, отец и мама были арестованы в один и тот же день – 22 октября 1938 года. Отец по приглашению Ворошилова находился в Сочи. Климент Ефремович настоял, чтобы папа остановился у него. Хотя остановиться он мог в очень многих местах, потому что там, как и сейчас, далеко не одна госдача. Арестовали папу на даче Ворошилова. А мама была арестована здесь, в Ленинграде. Был вечер, часов одиннадцать. Выхожу из ванной комнаты в халатике и вижу: у печки (у нас была круглая печь) стоит мужчина. Как выяснилось, это был дворник. Понятой. А ещё трое мужчин перебирают какие-то бумаги. У одного (он сидел на стуле) на коленях толстый-претолстый альбом с фотографиями, наш с папой. Тот самый, о котором я уже упомянула, барвихинский. Где только я и он. Когда отцу присвоили звание «Маршал Советского Союза», мы с ним жили сначала в Москве, потом в правительственном санатории «Барвиха». Много фотографировались. Мужчина листает, листает альбом, рассматривает фотографии и вдруг спрашивает у меня: «А кто же ваш отец?» Я говорю: «Папа – Маршал Советского Союза». – «Гм». Я как-то не придала значения этому «гм». Я никак не могла понять, что происходит. Мама стояла взволнованная, бабушка, мамина мама, ещё была, но её я в этой ситуации не запомнила. Не могу рассказать вам подробности, потому что было состояние… Шока! Когда поняла, что обыск, поняла: значит, арест. Обыск закончился. Мама оделась. Говорит: «Всё выяснится. Я скоро вернусь. В общем, не волнуйтесь». Это была последняя наша встреча…

– А последняя ваша встреча с отцом?

– С папой последняя встреча была в Хабаровске. Летом 1938 года. Во время хасановских событий (имеются в виду боевые столкновения между Японской императорской армией и Красной Армией у озера Хасан – Ред.) Папа – командующий Особой Дальневосточной армией, на фронт он и уехал. Шли очень тяжёлые бои… Мы – Сева, я, Катя – оставались на даче. Дача у отца была на Уссури, почти у самой государственной границы. Над нами всё время летали самолёты, и у меня было впечатление, что озеро Хасан – это где-то совсем рядом. Где папа конкретно, мы не знали. Естественно, переживали за него. Кто-то сказал: в такой-то день Блюхер должен приехать в Хабаровск. В означенный день мы с Катей надели праздничные блузки и платьица – из шёлковой ткани, не белоснежные, а немножко кремовые, с вышивкой. Вышивали мы сами, крестиком. Всеволод был в такой же, с вышивкой, рубашке. Ждали у дома. Подъехала машина, вышел отец – совершенно неузнаваемый! У папы была повышенная восприимчивость кожи. Он не выносил не только солнца, но и яркого света. Поэтому Блюхеру в порядке исключения полагался к летней маршальской форме колониальный шлем. Он всегда его носил, но во время хасановских боевых действий почему-то не надевал.

У отца было жутко воспалённое и отёкшее лицо. Он кивнул нам всем, поднялся на второй этаж в свой кабинет. И закрылся. Ничего подобного прежде никогда не было. Праздничным ужин наш тоже не назовёшь. Сидели за столом в каком-то тревожном молчании. Мы у отца ничего не спрашивали – понимали, что нельзя ни о чём спрашивать, и он ничего не рассказывал.

В последующие дни обстановка в доме была очень нервозная. Бесконечные телефонные звонки, всегда в ночное время. По обрывкам фраз мы понимали: Москва на проводе. Пробыл дома папа недолго. Обстановка на фронте оставалась очень тревожной. После того как 11 августа 1938 года между Советским Союзом и Японией было заключено перемирие, Блюхера обвинили в «допущенных ошибках», в результате которых наши войска понесли большие потери. Мы об этом не знали – могли только догадываться по его угнетённому состоянию и очень плохому самочувствию. В отличие от всех нас, папа прекрасно понимал, что это начало конца. Мне нужно было возвращаться в Ленинград. Я уезжала полностью экипированной к новому учебному году. Папа был удивительным отцом! При всей своей занятости он постоянно вникал во все заботы о детях. Он сам заказывал нам одежду. В августе 1938-го, может быть, он это сделал и с каким-то дальним прицелом.

Последний наш разговор… Никто и думать не думал, что последний. Кроме отца, наверное. Папа сказал нам с Севой и Катей: «Мне очень важно, чтобы мои дети знали, что я ни в чём не виноват. Но в настоящий момент, в обстановке клеветы и репрессий, происходит провокация, против которой я ничего не могу поделать».

Отец был вызван в Москву. В Москве неожиданно всячески обласкан. До получения нового назначения ему предложили – «после таких тяжёлых боёв» – поехать отдохнуть и подлечиться. Из Сочи папа писал письма – предлагал нам с Севой приехать к нему: замечательное тёплое море, прекрасная погода. Мол, «школа не пострадает, тут есть хорошие преподаватели». Всеволод откликнулся – поехал. А я решила, что занятия в школе прерывать не стоит.

После ареста родителей Всеволод попал в Армавирский детский дом для детей репрессированных. А я осталась – сначала с бабушкой; через какое-то время приехала мамина старшая сестра, тётя Варвара, и забрала бабушку к себе. Перед отъездом сказала, чтобы я не пыталась их искать и с ними связываться. Иначе и она, и её семья пострадают. Я осталась одна… Квартиру забрали. Мы в то время жили на улице Халтурина (Миллионной – Ред.), там, где раньше Тухачевский. Мама, кстати, дружила с Юлей (Юлия Кузьмина, жена Михаила Тухачевского – Ред.). Я её очень хорошо помню – красивая такая блондинка… Я получила малюсенькую комнату, метров восемь или десять, в коммунальной квартире на улице Достоевского. У меня было зимнее пальто на цигейке, но не было обуви. Зимой я ходила в босоножках. Купить обувь было не на что. На Достоевского меня разыскал дальний родственник: «Каждый день будешь приходить к нам и вместе с нами обедать». Это была единственная моя еда в сутки. Причём я никогда не могла как следует наесться, потому что старушка, мама жены нашего родственника, лежала на кровати как раз напротив меня, и, я не знаю, преднамеренно или нет, неотрывно смотрела, как я ем. Так что я лишнюю крошку стеснялась взять в рот. Может быть, поэтому я выжила в блокаду? В блокаду очень быстро умирали те, что до войны питались нормально. А для меня чувство голода было привычным состоянием. Видимо, организм уже перестроился.

– Зоя Васильевна, как к вам относились в школе – администрация, педагоги? Как к ЧСИР – члену семьи изменников родины?

– К моему счастью, не все верили в виновность отца. Очень многие не верили. К чести директора школы, он относился к этой категории людей. Сейчас я оценила его участие в моей судьбе, а тогда… Я знать не знала, что делалось для того, чтобы меня из школы не исключили.

– Как к вам относились одноклассники?

– Все знали, кто мой отец. Не знаю, почему, то ли потому, что я очень хорошо училась, то ли потому, что я была скромной девочкой, мне очень многие сочувствовали. Но никто не мог – не имел права! – высказать, выразить своё сочувствие. Правда, прежде мне позволялась небольшая вольность – когда надо, отлучаться из школы. Отец служил на Дальнем Востоке, но как только он по делам приезжал в Ленинград, мы, насколько позволяли ему обстоятельства, были неразлучны. Как только папа приезжал в Москву, я тотчас же ехала в столицу. Причём ехала одна. Меня здесь сажали в «Красную стрелу», а там меня встречали. Мне это очень нравилось – я себе казалась взрослой. После ареста родителей я не почувствовала перемен в отношении к себе. Преподавал у нас старичок-историк, Василий Васильевич (он умер в блокаду). Так вот он однажды сказал мне: «Василия Константиновича Блюхера оправдает история». Кстати, на экзамене по истории мне попался билет – папина операция в Крыму.

 

СОРТИРОВОЧНЫЙ ГОСПИТАЛЬ №1170

– Июнь 1941-го, вам 18 лет…

– Война для меня началась – как любят показывать в кино. 21 июня – выпускной вечер, а наутро уже война. Поскольку я жила одна, я заранее позаботилась, чтобы мне сразу после школы устроиться на работу. Устроилась в библиотеку университета. В надежде, что буду там же учиться на вечернем. Почему-то хотела на биолого-почвенный поступить. Но уже в июле были сформированы студенческие отряды, и мы были отправлены на окопы под Псков, а потом под Новгород. Но эти города очень быстро пали. Мы вернулись в Ленинград и приняли участие в оборонных работах в пригородах – в Гатчине, Красном Селе.

Лопатами рыли противотанковые рвы – семь метров вертикально, под каким-то там углом. Под обстрелами с самолётов. Я так уставала, что могла прямо в поле завалиться на бок и моментально заснуть. Поскольку от папы по наследству передалась чувствительность кожи, у меня даже случился ожог лица. Жили мы прямо «на окопах», в чистом поле, в каком-то сарае. Каждый день видели, как армады немецких самолётов летели бомбить Ленинград, а по вечерам и по ночам весь горизонт был в огне. Немцы вплотную подошли к Гатчине и Красному Селу. Нам сказали, что поезда на Ленинград уже не ходят и что нужно идти пешком на Пулково. Пошли. Никому в голову не пришло бросить лопату! Дошли до вокзала в Красном Селе. Красное Село уже горело, но вокзал ещё был цел. Мы настолько устали, что дальше идти не могли. Увидели земляной накат и просто рухнули наземь. Вдруг слышим – идёт поезд! Каждый понимал, что он действительно последний. Как я влезла в вагон, не знаю. В вагоне настолько было тесно, что выдох сделал, а вдох не получается. Но по большому счёту нам невероятно повезло. Доехали. Причём все с лопатами!

Нас направили в Девяткино, и там мы копали окопы, пока земля не затвердела, не задубела так, что копать стало невозможно. Был конец октября. Месяц, как Ленинград в кольце блокады. В городе уже не было электричества, не работал транспорт. Хлебные карточки ввели ещё до начала блокады. Нормы постоянно снижали. В городе уже был голод. И холод.

Самую страшную зиму, 1941 – 1942 года, я проработала в библиотеке университета. В нетопленом помещении. Когда дотрагивалась до книг, было ощущение ожога. Не пропустила ни одного рабочего дня! В университет и обратно ходила пешком – получалось семь километров. Может быть, это вторая причина, почему я не умерла в блокаду. Кто ложился, тот уже не вставал…

В апреле 1942-го университет эвакуировался в Саратов. Я была настолько истощена, что уже почти не разговаривала – последняя стадия дистрофии, и, конечно, меня даже в списки включать не стали, да я и сама понимала, что до Саратова меня не довезут. Университет уехал. Я осталась – без работы, без карточек. Попыталась устроиться на работу на завод – не получилось. Печать смерти на моём лице уже была. Принимали так: открывалось окошечко, на вас смотрели и молча закрывали дверку. Ну и что делать? Однажды слышу по радио объявление: производится набор на курсы киномехаников. Сразу пойти не получилось. Прихожу. «Набор у нас уже закончился, мы не можем вас принять, – говорит мне женщина и зачем-то берёт и смотрит мой аттестат, где одни отличные оценки: – Но мы вас принимаем». Это было спасение. Слушателю курсов полагалась карточка служащего.

Как мы учились? Под диктовку писали конспекты. Электричества не было – аппаратуру не подключишь. Была короткая стажировка – кинотеатр «Молодёжный» в блокаду не закрывался. По окончании курсов наш главный технорук сказал мне: «Зоя, у меня жена работает в военном госпитале, ей надо уволиться. Но, если работник уходит, он должен вместо себя буквально за руку привести человека. Иначе не отпускают. Зоя, я вам советую идти туда. Вы будете жить в совершенно других условиях». Ещё он сказал то, что, конечно же, не следовало говорить:

«В госпитале всегда есть электричество, и вы будете демонстрировать фильмы раненым, но не часто, всё остальное время – ваше». Госпиталь располагался в Александро-Невской лавре.

Кадрами ведал замполит подполковник Спичак, не могу не помянуть его добрым словом. Ему я сказала правду – кто я, кто мои родители. «Конечно, мы не можем вас призвать в армию, но как вольнонаёмная вы будете у нас работать». Начальник клуба спрашивает: «Вы знаете свои обязанности?» – «Да.

А ещё мне сказали, что у меня будет свободное время». У начальника от негодования аж ноздри раздулись: «Я не знаю, кто вам такое сказал, но вы будете работать 24 часа в сутки! Для ходячих раненых крутить широкоплёночные картины в зале, узкоплёночные – в палатах, для лежачих. А всё остальное время будете помогать выгружать раненых, регистрировать их».

Госпиталь №1170 был особый. Сортировочный. К лавре была подведена железнодорожная ветка. Эшелоны с ранеными прибывали непосредственно с фронта. Раненые выгружались, регистрировались и распределялись по другим госпиталям Ленинграда. У нас же оставались только нетранспортабельные, с самыми сложными ранениями. И неслучайно, конечно, в наш госпиталь приезжал главный хирург Красной Армии академик Бурденко. Я демонстрировала фильмы о нём, о его методах лечения. Его заслуги в области медицины огромны. Бурденко во фронтовых госпиталях испытывал новые лекарства – стрептоцид, сульфидин, пенициллин. Кстати, когда он ввёл метод лечения стрептоцидом, Черчилль подарил ему целый самолёт стрептоцида. Об этом почему-то нигде не пишется и не говорится.

Я жила в общежитии с медсёстрами. В нашей маленькой комнатке каким-то образом умещалось 16 кроватей. Все вольнонаёмные состояли на котловом питании. В госпитале было не только электричество, но и горячая вода. В общем, у меня началась совсем другая, но тоже очень тяжёлая жизнь.

 

«ВЫЗОВ ОБЩЕСТВУ»

Наш госпиталь расформировали через год после Победы, в апреле 1946-го. Снова надо было искать работу. Устроиться по своему желанию было невозможно. В здании Русского музея находилась специальная не то комиссия, не то инспекция – она давала направления туда, где нужны кадры. Я узнала, что есть место в Библиотеке Академии наук, и осмелилась обратиться с просьбой к принимавшему меня инспектору: «Я знаю, что в моём положении нельзя просить, но, вы знаете, я работала в научной библиотеке Горького при университете, и мне бы очень хотелось…» И – о чудо! – инспектор направила меня в Библиотеку Академии наук! И с апреля 1946 года я работала в БАН. Работа была чрезвычайно интересная. Я поступила в Библиотечный институт на библиографический факультет, в группу экстерна.

Жизнь вроде бы начала налаживаться. Я вышла замуж. В 1950 году у меня родился сын Михаил. Я очень хотела назвать его Василием. Не в честь папы – об этом я как-то не подумала; Василий – моё любимое мужское имя. Но в загсе мне не позволили, сказали: «Ни в коем случае! Это вызов обществу»! Вызов обществу! И я назвала сына именем мужа. Муж – Михаил Петрович. Сын – Михаил Михайлович. Сейчас женщинам даже не представить, как в те годы было сложно рожать и иметь детей. Декретный отпуск – месяц до родов и месяц после – и на работу. А я ещё я училась в институте. Конечно, мне было невероятно трудно. Из Ярославля приехала младшая сестра мужа, 18-летняя Нина, чтобы помочь нам с малышом. Мне никак не удавалось прописать Нину в Ленинграде, и наконец, когда моему сыну исполнилось семь месяцев, документы на прописку приняли. Когда на пороге нашей комнаты появились двое мужчин, я сразу заявила: «Нина уже прописывается! Вот разрешение на полгода». – «Мы по другому делу».

Начался обыск. Забирали всё! Даже мои институтские конспекты. Ни одной бумажки в доме не осталось. На столе лежала телеграмма, что завтра приезжает муж (Михаил работал в торговом флоте), и её забрали. Стало ясно: это арест! Что делать? (Про ужас, какой я испытывала перед тюрьмой, молчу.) Как быть с сыном? Не брать же его, грудного, с собой. Ну, думаю, Нина остаётся, завтра приезжает Михаил… Может быть, недоразумение? Говорил же Сталин, что дети за родителей не отвечают. На первой встрече со следователем я ему напомнила слова Иосифа Виссарионовича. Он только усмехнулся: «Кто старое помянет, тому глаз вон, а кто старое забудет – тому два». В общем, с сыном мы увиделись только через три с половиной года.

Началась моя тюремная жизнь. Сначала – Большой дом (неофициальное название здания на Литейном проспекте, где находилось Управление Министерства государственной безопасности по Ленинграду и Ленинградской области – Ред.). Следствие заключалось только в том, что выясняли мои родственные связи и мои знакомства. Допрашивали даже малознакомых. Читая показания, я могла «порадоваться» за себя: не было ни одного человека, который сказал бы обо мне хоть одно плохое слово. Вероятно, благодаря этому я не попала в лагерь. Решением Особого совещания я была осуждена на ссылку в Казахстан сроком на пять лет. Но эти пять лет всегда продлевались.

После Большого дома – тюрьма, та, что рядом с Выборгским Дворцом культуры, где мы когда-то жили. Считалось, что эта тюрьма для уголовников, но режим был, конечно, по сравнению с Большим домом просто санаторный. Оттуда по этапу (всё как полагается – в вагонах для заключённых, с военизированной охраной, с собаками, с командами «ложись – вставай») – в Москву. Тюрьма на Красной Пресне была новой, «современной» – на крышах оборудованы прогулочные площадки, а в остальном всё ужасно, всё, как везде: те же нары, та же параша. Страшно вспоминать. Из Москвы этапировали меня в Куйбышев, а оттуда уже в Казахстан. В поезде – четыре полки, а нас 16 человек. Причём одна осуждённая, полька, с маленьким ребёнком. Конечно, полку уступили ей. Ехали очень медленно. Лето, жара, дышать нечем. Пить нам не давали. Пить давали только польке с ребёнком. По нужде полагалось ходить два раза в сутки, утром и вечером. Если кто-то просился, его не слышали.

Фото Блюхера с родной дочерью Зоей

Фото: ТАСС

ССЫЛКА В КЗЫЛ-ОРДЕ

Освободили из тюрьмы в Кзыл-Орде. Вручая справку, мне говорят: «В Кзыл-Ординской области девять районов.

В каком хотите работать?» – «Все они мне совершенно незнакомы, поэтому – куда направите». – «Ну тогда оставайтесь в Кзыл-Орде. Каждые десять дней будете приходить в комендатуру отмечаться». И всё, и до свидания! Где вы будете жить, как устроитесь на работу – никого не волновало. Я пошла в комендатуру. Навстречу идёт пожилая чеченка.

В Кзыл-Орде было огромное число политических ссыльных – очень много корейцев, чеченцев, татар. Чеченка – она меня первый раз видит! – останавливает меня и говорит: «Если нигде не устроишься, приходи ко мне, запомни адрес». Отметилась я в комендатуре – и в библиотеку. Директор – украинец. Внешность и повадки – барственные. «Конечно, нам такие кадры, как вы, очень нужны, но я не имею права вас принять. Единственное, чем могу помочь, это с крышей над головой. Но никто не должен знать, что я вас направил…»

Прихожу по данному Павлом Ивановичем адресу. Изумительно красивый дом из кирпича. (А в Кзыл-Орде в основном постройки саманные, кирпичных – единицы.) Мощные ворота. Двор выложен кафелем. Выходит во двор хозяйка, женщина немолодая. Объясняю: «Мне сказали, что у вас…» – «Да, есть небольшая саманная пристройка». Пристройка действительно была небольшая, одноэтажная, с отдельным входом: две маленькие каморочки, одна – с двумя крохотными окошечками. «Сколько вы хотите?» – «250 рублей». Я была счастлива!

– Плата для вас оказалась приемлемой?

– В Облкультпросвете, куда я устроилась на работу, мой оклад составлял 475 рублей, минус – вычеты, минус – добровольно-принудительные облигации госзайма. Мизер, конечно, оставался. Но в тех условиях, в которых я оказалась, о таком жилье можно было только мечтать.

– Что за работа в Облкультпросвете?

– Приняли меня заведующей областной передвижной библиотекой. Передвижная библиотека – это выезды в районы, постоянные разъезды. Без знания казахского языка на этой должности делать нечего. Я числилась заведующей библиотекой, а работала в Областном отделе культпросвета, причём в основном исполняла обязанности секретаря. Облкультпросвету были нужны грамотные люди, знающие делопроизводство, владеющие пишущей машинкой. Таких у них не было. Я подходила как никто другой. Все отчёты всех девяти районов были на мне. А вот непосредственно библиотечной работы оказалось крайне мало.

– В Облкультпросвете проработали до конца ссылки?

– Если бы! Я вынуждена была уволиться. Меня невзлюбил бухгалтер, кореец. Отвечая на этот вопрос, я должна сказать, что, приехав в Казахстан, я фактически попала в другое государство. Там совершенно другие законы, по которым я, воспитанная на высоких идеалах, жить не умела, да и не могла. В конце финансового года бухгалтер говорит: «Зоя, мне нужны стулья. У нас по такой-то статье осталась такая-то сумма. Покупаем мебель. Я беру только стулья, всё остальное, пожалуйста, берите себе. Вам же нужна мебель». Я возмутилась. Бухгалтер недоумевал: «Зоя, это так просто делается!» Приобретать мебель я отказалась наотрез. Он мне этого не простил. Начались придирки, подставы. Не знаю, как долго я бы выдержала, но меня пригласили в гидромелиоративный техникум, в библиотеку.

В библиотеке я работала с интересом и удовольствием. Первым делом провела инвентаризацию, всё систематизировала. И в Кзыл-Орде жизнь вроде бы начала налаживаться. Ко мне приехал муж. Не на побывку.

– В добровольную ссылку?

– По сути, да. Миша обратился в соответствующие органы: «Могу ли я поехать к жене?» – «Пожалуйста, поезжайте». Никаких препятствий никто не чинил.

– Сына не разрешили взять?

– Сына – такого маленького – нельзя было туда! Ведь, кроме непропечённого хлеба, – вот такие огромные буханки! – там другой еды не было. Я, когда приехала, сразу попала в больницу… Единственное праздничное блюдо у нас с мужем было по воскресеньям – картофельные оладьи. За время ссылки – ни грамма мяса! Сына Михаил Петрович оставил у своих родителей, в рабочем посёлке под Ярославлем. Отвёз его туда вместе с Ниной. В Кзыл-Орде муж мой устроился на обувную фабрику. У него были золотые руки. Он многое делал сам. Сделал столик, шкаф. А ещё он умел шить, на флоте научился. Начинал с подшивания подворотничков, подгонки формы. Наверное, определённые задатки к работе руками имел.

Блюхер (в центре) во время проведения лагерного сбора в 1-м стрелковом корпусе. Справа от него – Лазарь Каганович и Иосиф Сталин. Лето-1924

Фото: ТАСС

ГОДЫ РЕАБИЛИТАЦИИ

– И вот 1953-й год…

– 5 марта умирает Сталин. Горе для всего советского народа, люди рыдают – совершенно искренне. Никому же не приходило в голову, что Иосиф Виссарионович мог знать о беспределе, захлестнувшем страну. Мы все были уверены: от него всё скрывают!.. У моей хозяйки жил москвич, очень пожилой мужчина. У него как раз «пятилетка» кончилась. Человек ждал продления срока, но ему неожиданно сказали, что продления не будет, что он вскоре сможет вернуться в Москву. Пошли слухи, что многие, отбывшие сроки, смогут уехать. Я была убеждена, что меня это не коснётся. Шли месяцы. Вдруг меня вызывают и говорят: можете уехать, но в Ленинград вы уже никогда не вернётесь. И мы уехали – под Ярославль, к родителям мужа.

Нам было где жить, но работы не было ни для Михаила Петровича, ни для меня. В Мишиной семье ко мне отнеслись очень плохо. Особенно тесть. Он называл меня только одним именем – тюремщица. Такое положение продолжалось год. Мы засобирались в Ярославль. Но в Ярославле у нас не было крыши над головой. Мне устроиться на работу оказалось непросто. Во-первых, как только узнавали, что у меня маленький ребёнок, разговор со мной прекращали. Крышу нам удалось найти в рабочем посёлке Суздалка перед въездом в Ярославль. Я пришла в областную библиотеку. Директор – молодой. Про себя я ему всю правду рассказала, но фамилию соврала. Понимала, что если я скажу: «Блюхер» – от ворот поворот! А нам уже не то что не на что жить: положение такое, что остаётся только умирать. «Как фамилия отца? – «Васильев». Директор долго думал, потом сказал: «Ну, к народу я вас не пущу. На абонементе вы работать не будете. А в книгохранилище – пожалуйста». Я была, конечно, счастлива! Нашлась работа, да ещё в библиотеке!

– Как вы узнали о реабилитации родителей?

– Не поверите, совершенно случайно. У себя в библиотеке я занималась инвентаризацией журналов. Работа чисто механическая: берётся журнал, отмечается в инвентарной книжке, и ставится штампик. В тот день весь мой стол был завален «Вопросами истории». Этот журнал я не то что не читала – никогда не открывала. Беру верхний журнал, открываю и читаю: «Несправедливо забытые имена. Блюхер…» Папа был реабилитирован 12 марта 1956 года. Я побежала на почту и дала телеграмму брату. Всеволод жил в Армавире.

– Он не подвергся репрессиям?

– Когда меня арестовали, я первым делом спросила: что с братом? Мне сказали: «Если бы вы жили в Армавире, то вы бы там и жили. А вы, к несчастью, живёте в Ленинграде». Я же угодила под так называемое «ленинградское дело».

Мы с Севой сговорились и поехали в Москву. Нас должен был принимать Жуков, но ко времени нашего приезда Георгий Константинович, как оказалось, был освобождён от должности министра обороны СССР, потому что нарушил «ленинские, партийные принципы руководства Вооружёнными силами». Об этом мы узнали позже. Нам же сказали, что маршала Жукова нет в Москве. Принимал нас начальник канцелярии Министерства обороны генерал Караулов. Я часто думаю: если бы был Жуков, вероятно, как-то по-другому всё было бы. Возможно, на оформление, переоформление всевозможных документов у нас ушло бы не так много времени. Как бы то ни было я вернулась в родной город и восстановилась на работе – в Библиотеке Академии наук. Проработала там ещё 22 года, до выхода на пенсию.

Сын окончил Нахимовское училище, служит на флоте. С мужем мы расстались. Я ещё раз вышла замуж. К сожалению, моего мужа уже нет…

– Как сложилась жизнь вашего брата?

– Всеволод и Катя, как я уже сказала, попали в Армавирский детский дом для детей репрессированных. По словам брата, условия там были вполне приличные. Сева окончил школу, собрался поступить в военное училище. Вроде бы естественное желание для сына маршала. Приняли, проучился три месяца – отчислили, узнав, чей он сын, и отправили на фронт. А до этого, когда Сева сам просился на фронт, отказывали. Попал он чуть ли не в штрафной батальон. Как сын врага народа. Всеволод Васильевич Блюхер прошёл войну простым солдатом, дошёл до Берлина. Не получил ни единой царапины. Был награждён орденом Красного Знамени. Но получил его через 20 лет! После того как отец вновь стал легендарным полководцем. После войны Всеволод вернулся в Армавир, переселился в Луганск, когда тот был ещё Ворошиловградом. В Коммунарске под Луганском до выхода на пенсию работал в шахтах, мастером-подрывником. Хотя после папиной реабилитации ему предлагали всякие соблазнительные должности. В итоге – профзаболевание, неверный диагноз, неправильное лечение. В последний год жизни он был уже прикован к постели. Умер Всеволод в 1977-м в возрасте 55 лет…

– Судьба племянницы Блюхера Кати?

– Это я так для себя определила: племянница. Катя никакая не племянница папе. В самом начале 1920-х был страшный голод в Поволжье – умерли несколько миллионов человек. Детей, спасая, грузили в эшелоны и развозили по стране. На станциях их разбирали – кого-то усыновляли, кого-то удочеряли. В Иркутске или в Чите, точно даже не знаю, когда поезд с детьми с Поволжья прибыл, папа велел маме: «Пойди, возьми девочку, но такую, которую никто не возьмёт!» Своих детей у них ещё не было. Мама взяла Катю. Она была вся в болячках, в язвах. Ужас! Мама с папой её выходили. Правда, потом выяснилось, что Катя – умственно отсталая. Она получила образование, но уровень развития у неё был весьма… Катя жила всё время с папой. В 1937 году объявились какие-то её родственники, на Украине. После ареста отца она уехала к ним. Следы потерялись. Было ей тогда года двадцать четыре…

Маршал Блюхер (в центре) на Дальнем Востоке. Слева – танкист Иван Михеев, справа – отец танкиста Дмитрий Михеев

Фото: ТАСС

– После выхода на пенсию вы…

– После выхода на пенсию я посвятила себя памяти отца. Появилась возможность заняться сбором материалов о маршале Василии Константиновиче Блюхере, посетить места его боевой славы. Мы с мужем побывали и в Крыму, и на Украине, и на Урале, и в Сибири, и на Дальнем Востоке. Мы были на сопках Заозёрной и Безымянной. Две эти господствующие высоты во время хасановских боёв были заняты японцами. Сколько там полегло людей! Почему-то, обвиняя отца в «нежелании по-настоящему воевать с японцами» (слова Сталина), никто не говорит и не пишет об обстоятельствах, в которых ему пришлось воевать. О том, что климат Дальнего Востока резко отличается от климата в европейской части России. Там, например, реки разливаются осенью, а не весной, потому что период дождей – осенью. В 1938 году такой период пришёлся на июль-август. Дороги были размыты. Нельзя было применить тяжёлую артиллерию, танки. Ясного неба не было. Нельзя было использовать в полной мере авиацию. Об этом мне говорили участники тех боёв.

Был у нас «тематический» поход «По следам тобольского рейда Блюхера» – это когда он был окружён и адмирал Колчак приехал в Тобольск посмотреть на «пленённого» Блюхера, но тот лишил его такого удовольствия – вырвался из окружения. Мало кто об этом знает.

У меня весь этот поход записан буквально по часам. По шесть-семь путешествий в год совершали мы с мужем. Я шутила: дома бываем проездом.

В бытность председателем КГБ Крючкова я затребовала дело отца. Спасибо ему – прислал оба тома. Теперь я знаю всё до мелочей. Но комментировать не хочу. Мне не хочется сводить счёты, мне хочется, вспоминая отца, говорить правду и только правду. Многое из появившихся в прессе в последнее время неправды, кривотолков и досужих вымыслов о маршале Блюхере я с документами в руках могу опровергнуть.


поделиться: