ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

Вся власть – Моссовету!

Опубликовано: 1 Марта 2010 09:00
0
3757
"Совершенно секретно", No.3/250


 
Гавриил Попов: «Наша бюрократия выросла в коридорах власти. Эти люди совершенно не были готовы к  тому, чтобы выводить страну на новый путь развития»  
   
 
Наибольшие трудности страна переживала во время «шоковой терапии». На фото: очередь в московский продуктовый магазин в 1991 году  
   
   
7 ноября 1990 года. Альтернативная демонстрация группы народных депутатов на Красной площади. В центре – Борис Ельцин, справа – Гавриил Попов  
   

В марте 1990 года состоялись первые в советской России свободные выборы – в Московский городской совет депутатов трудящихся. Победу одержали оппозиционные правящей, коммунистической партии силы, объединившиеся в блок «Демократическая Россия». Это было первое поражение КПСС в нашей истории. И первая победа демократов. Об этих событиях, их последствиях и нереализованных перспективах вспоминает один из лидеров демократического движения конца 1980-х – начала 1990-х годов Гавриил ПОПОВ, который и возглавил весной 1990 года Моссовет, а еще год с небольшим спустя стал первым в истории мэром Москвы

– Победа на выборах в Моссовет была первым реальным достижением демократических сил после того, как они заявили о своем существовании на I съезде народных депутатов СССР и образовали Межрегиональную депутатскую группу. «Поход» на Моссовет был спланированной акцией или какой-то стихийной удачей на волне народного воодушевления?
– Уже в ходе I съезда стало ясно, что он тонет в дискуссиях и никаких решений, которые доходили бы до людей, принять не способен. Ответом стали шахтерские забастовки летом 1989 года и дальнейшее обострение ситуации осенью. Мы пытались что-то сделать, сформировали оппозицию в виде МДГ, но никаких реальных результатов добиться не могли. Дошли до крайности, призвав в декабре 1989 года к всеобщей забастовке. Она не стала такой массовой, как нам хотелось, но все же была достаточно серьезной, народ нас поддержал. Но уже по вопросу забастовки между нами обнаружились разногласия: Ельцин обращения не подписал, подписывали его Сахаров, Афанасьев и я. Но главным выводом 1989 года стал тот, что стихийное народное движение обгоняло все наши планы и предположения. Нас несла эта волна, и мы едва успевали ориентироваться в этом потоке.
Стало ясно: чего-то достичь в союзном центре нам не удастся. Тогда возникла идея: приближаются выборы в республиканские и местные органы власти, можно попытаться дать бой там. Уверенность придавало то, что народ был настроен гораздо более радикально, чем власть. К этому времени мы в МДГ выработали некое подобие платформы. Вернее так: стало ясно, что никакой позитивной платформы у нас нет. Несколько месяцев мы спорили и не могли договориться. И тогда Сахаров высказал, на мой взгляд, гениальную идею. Он сказал: мы не договоримся по поводу системы конструктивных мер, но можем договориться о главном. Мы все согласны в том, что главная наша задача – отстранить КПСС от власти, убрать из конституции 6-ю статью. И вот на этой платформе действительно объединились все. Так возникла «Демократическая Россия» – объединение всех, кто против КПСС. Монархисты, анархисты, «истинные коммунисты», крайние левые, либералы: кого там только не было. Так был создан единый «кулак», и впервые мы его применили на республиканских и местных выборах весной 1990 года.
В российском парламенте мы не получили решающего перевеса, а на выборах в Моссовет выиграли вчистую. Было принято решение, что из Съезда народных депутатов Ельцин и я уходим: он – заниматься Россией, а я – Москвой. А на съезде остается Афанасьев.
Это была победа, но и колоссальная ошибка. В результате атак на союзный центр, которым мы его подвергали в ходе съездов и выборов, критикуя за отсутствие реформ, мы вообще этот центр начали игнорировать как действующую силу. И тем самым тоже внесли вклад в распад Союза.
Вскоре после победы в августе 1991 года, когда нужно было начать что-то делать, выяснилось, что устраивающей всю оппозицию конструктивной программы у нас нет, и единый блок распался…
Так что, подводя итоги: объединение демократических сил дало победу, но уже на другой день после победы мы обнаружили, что нет общей конструктивной платформы; а сама победа была организована таким образом, что шансы на сохранение Союза уменьшались.

Москва в блокаде
– Тем не менее, от победы на московских выборах до путча, после которого демократическая коалиция развалилась, прошло более года, и все мы хорошо помним это время…
– Я называю этот период «Антисоветская Москва в советской блокаде», и он имел очень существенное значение для всего последующего хода событий. Нам удалось то, что никак не мог сделать Горбачев. Мы раскололи фронт бюрократии и номенклатуры и выделили из него реформаторскую часть…
– Вы имеете в виду, на московском уровне…
– Да. Мы назначили Лужкова руководителем московского правительства, а само правительство на две трети «укомплектовали» бывшей коммунистической номенклатурой. Лишь несколько человек из «своих», из демократов, мы включили в правительство, в основном в социальный блок. А все профессиональные участки – промышленность, торговлю, строительство и так далее – мы отдали профессиональным бюрократам. Но выбрали из них тех, кто хотел и готов был идти на преобразования. Они очень быстро почувствовали вкус к работе, оценили, что больше не надо ходить согласовывать каждый шаг в горком. Я помню, как Ресин был счастлив, что он теперь сам все вопросы решает.
За этот период удалось показать народу, что может быть власть, альтернативная советской. Ведь до этого мы могли только теоретизировать, выступать на митингах и съездах, а здесь получили возможность действовать и доказали, что не беспомощны. Конечно, мы не могли отменить бесконечные дефициты всего и вся, но мы постарались по максимуму показать людям, что и в этой ситуации, когда ничего не хватало, можно учитывать их интересы. Мы ввели все эти «карточки москвичей», нормативы раздачи продуктов, которые помогли пережить трудности…
– Что вы называете «блокадой Москвы»?
– Прежде остальные области из-под палки центра, по указке и под контролем ЦК КПСС слали продукты в Москву, а теперь их перестали к этому принуждать, и они с радостью сбросили с себя эту повинность. Тем не менее, мы сумели наладить поставки. Власть работала, и все это видели. Это потом, в августе 1991 года, сыграло огромную роль: народ нас поддержал в противостоянии путчу именно потому, что признал как свою власть.
Еще одним важным достижением этого периода я считаю то, что мы начали реализовывать тот вариант реформ, который мы считали правильным. Назову его народно-демократическим. Но эта работа была свернута после победы над путчем, когда Ельцин принял гайдаровский вариант преобразований в экономике…
– В чем заключался ваш вариант реформ?
– Мы считали, что проводить приватизацию следует только в отраслях, где возможна конкуренция. Если конкуренции не будет, то приватизация приведет к появлению олигархии, что еще хуже, чем тотальная государственная собственность, потому что почти исключает возможность контроля. Поэтому мы провели приватизацию в сферах бытового обслуживания, торговли и не трогали ни металлургию, ни автомобильную промышленность, ни химическую, где царили предприятия-монополисты. В ходе этой приватизации мы еще и попытались сказать, что те, кто приватизирует, то есть трудовые коллективы, не смогут стать полными, безраздельными собственниками, потому что право на эту собственность имеют и другие жители Москвы. Поэтому мы оставляли некий блок собственности, который потом собирались распределить между всеми жителями города. Мы по максимуму постарались облегчить для наиболее уязвимых групп населения переход от социализма к рынку. Ввели для пенсионеров бесплатный проезд в общественном транспорте, навели порядок в детских садах, и так далее. Но, конечно, главным был вопрос о приватизации жилья. Ведь российский парламент принял очень «советский» закон: 18 метров человек получает бесплатно, а избыток он должен выкупать. Можете себе представить, какая бы развернулась коррупция при оценке и дифференциации этих «избытков», и на сколько бы лет затянулся процесс! Наш вариант был радикальным – всю имеющуюся у человека жилплощадь он получает в собственность бесплатно. А потом метраж можно обложить налогами. В Моссовете наш вариант прошел, и чиновники всех служб быта, которые до этого жаждали приступить к приватизации по варианту российского парламента, потеряли к ней интерес. На дверях ЖЭКов я читал объявления: «По вопросам приватизации – прием один раз в неделю, с 18 до 21 часа». Мы обязали проводить прием по приватизации каждый день, с утра до вечера. О задержках в оформлении жилья в собственность дольше, чем на три дня, – немедленно сообщать напрямую в Моссовет. Самое замечательное, что российский парламент принял наш вариант приватизации.
Но в остальном, как я уже сказал, наш путь реформ в масштабах России был отвергнут. Приватизации подверглись отрасли, где царил монополизм, и даже нефтегазовая, где вообще приватизация была недопустима…

Выбор для Ельцина
– А почему такой ваш провал? В МДГ вы были близки с Ельциным, имели на него влияние, как тогда казалось. Да и не мог он не уважать таких интеллектуалов, как вы, Афанасьев… Почему же ваша версия реформ не была им воспринята?
– Тут были субъективные и объективные причины. Знания Бориса Николаевича в области экономических теорий были чрезвычайно скудны. Работая в Свердловске, он не мог нажить и навыков общения с интеллектуалами, поэтому нас он попросту сторонился. Он был самолюбивым человеком и все время боялся ошибиться, сказать что-то не так, невпопад… Мне он еще как-то доверял, понимая, что я никогда не буду претендовать на его место и его роль, а вот к Афанасьеву очень настороженно относился. А объективным обстоятельством было то, что Борис Николаевич победил в России только после его соглашения с коммунистической номенклатурой. Не было у демократов большинства в российском парламенте, и, главное, не было у нас большинства в самом российском обществе. И не могло быть – в силу самой природы этого общества. Нужно было договариваться и идти на уступки. В окончательном варианте реформ были по максимуму учтены интересы номенклатуры. И интересы Запада. Потому что без помощи Запада Ельцин и новая власть в целом удержаться бы не смогли.
В декабре 1991 года у нас состоялся очень тяжелый разговор. Я сказал ему, что двух систем реформ в стране быть не может, он должен сделать выбор: или гайдаровская «шоковая терапия», или наш вариант, который мы пытались осуществить в масштабах Москвы. Он мне сказал: я вам дал права делать в Москве все по-вашему. Я ответил: это невозможно, не может солдат идти не в ногу со всей остальной ротой. «Что вы предлагаете?» – «Вводите меня в правительство, но мне это нужно не для того, чтобы там чинно заседать, я буду категорически возражать Гайдару». –  «А Гайдар сказал, что он с вами работать не будет, он сказал: или Попов, или я!» – «Что ж, Гайдар правильно сказал, он грамотный человек, экономист. Он знает, что я по своей идеологии социал-демократ и кейнсианец, а он – сторонник монетаризма и рыночной либеральной модели. Действительно, мы несовместимы». – «А вот под Гайдара американцы мне обещали 37 млрд долларов. Что бы вы на моем месте сделали?» – «Если честно сказать, предпочел бы Попову 37 млрд. Этой суммы хватит, чтобы продержаться два года самых тяжелых преобразований. Я, правда, не очень верю в эти обещания, потому что в рыночной экономике не субсидируют конкурента. Но раз вам обещали, вот мое заявление об отставке, дату я не ставлю, вы сами это сделаете, когда сочтете нужным…»
Немцов сейчас говорит неправду, утверждая, что «Попов сбежал». Я не сбежал, меня выставили. Культурно, нормально, но выставили. Все мои предложения по приватизации и, главное, по земельной реформе были отвергнуты. Земля была отдана не народу, как я предлагал (за какой-то символический выкуп, как в свое время сделал Линкольн), а аграрной бюрократии в качестве платы за ее верность. А промышленность была приватизирована в интересах бюрократии – государственной, силовой, хозяйственной, – использовавшей для прикрытия олигархов.
– Выходит, вы сделали ошибку, в начале 1990 года «уйдя на Москву»…
– Я уже сказал: ошибка была допущена всеми демократами, когда был взят курс на то, чтобы победить в республиканских и местных органах власти и сосредоточиться на работе там. Вернее, в идеале, победив «на местах», мы должны были вновь сфокусировать свои усилия на союзном центре. А мы, вместо того чтобы решать проблемы Союза, стали решать проблемы республик порознь. Да и на республиканском и местном уровне мы не могли прийти к общему мнению по ключевым вопросам. После путча я настаивал на том, что все Советы должны быть распущены, включая Верховный Совет, нужно провести выборы в Учредительное собрание, которое и определит дальнейшую судьбу России. Ельцин не решился, а через два года вынужден был расстреливать этот Верховный Совет…
– Тем не менее, во время путча именно Советы – Московский и Ленинградский – сыграли очень важную роль…
– Решающую. Вернее сказать, решающую роль сыграли 20 тысяч москвичей, вышедших на защиту Белого дома. Но сами Советы как форма управления себя изжили, именно после путча. Они все-таки тесно были связаны с коммунистическим прошлым.

Модернизация в «шарашке»
– Сегодня стало общим местом противопоставлять 1990-е и так называемое «десятилетие нулевых» – первое десятилетие нашего века. Власть и лояльная ей публика делает это противопоставление, конечно, в пользу «нулевых», либеральная оппозиция – наоборот. Но из ваших слов я заключаю, что происшедший в «нулевые» номенклатурный реванш, по вашему мнению, был «запущен» Ельциным еще в самом начале 90-х…
– Да, это так. Но хуже всего, что альтернативы номенклатурному варианту развития, похоже, и не было. Народные массы были воспитаны в духе иждивенчества, они ждали подачек от власти, Ельцин это очень хорошо чувствовал, поэтому все время что-то обещал… Вариант народной демократии не был для России реален, его сторонники могли выступать как оппоненты и критики власти, и вот это могло бы быть плодотворно. Но для этого нам нужно было немедленно после путча уйти в оппозицию, оставив бюрократии проводить реформы, а самим взяв на себя роль контролеров, которые бы ловили ее на злоупотреблениях, критиковали, и т.д. Иными словами, нормальным вариантом для России был бы китайский.
– Какая же оппозиция в Китае?
– Я имею в виду другое – что реформы проводила Компартия. Но там было то, чего не было у нас. Там в руководящем звене партии были люди, которые вышли из революции. Они умели действовать в экстремальных обстоятельствах и брать на себя ответственность. И вообще – чувствовали свою личную ответственность за страну. Вот таких людей у нас не было. Наша бюрократия выросла уже не в подполье и не в окопах, а в коридорах власти. Эти люди совершенно не были готовы к  тому, чтобы выводить страну на новый путь развития.
Номенклатура хотела захватить собственность, другой задачи у нее не было. Она не хотела допустить к этой собственности народ – поэтому с самого начала на мелком и среднем бизнесе был поставлен жирный крест. А вместе с тем – и на демократии. Демократия может базироваться только на миллионах самостоятельных людей, у которых есть собственность, свои осознанные интересы, и они знают, чего хотят и чего не хотят.
– А почему же вы и ваши товарищи не ушли сразу в оппозицию?
– Я предлагал. И сам я ушел. Еще несколько человек поступили так же. Но большинство жили еще в эйфории от победы, верили в Ельцина и в его способность провести реформы.
– До какой степени сами авторы реформ – я имею в виду Гайдара и его единомышленников – понимали, что они прокладывают бюрократии дорогу к власти и собственности?
– Думаю, что не понимали. Гайдар был убежденным рыночником и искренне хотел, чтобы заработали законы рынка. Но он недостаточно понимал, что в России с ее гигантским военно-промышленным комплексом и предельно монополизированной экономикой нет и еще десяток лет не будет для этого базы, и нельзя надеяться, что какая-то, пусть уже опробованная где-то готовая модель, та же шоковая терапия, сработает и у нас. Я думаю, впоследствии он понял многие свои ошибки и заблуждения: во всяком случае, об этом свидетельствуют его работы последнего времени.
– Имя Гайдара уже не в первый раз звучит в нашем разговоре, поэтому я не могу не спросить вас о вспыхнувшей в январе и наделавшей столько шума полемике вокруг реформ 1990-х, инициатором которой стали вы с Лужковым…
– Прежде всего, я хочу сказать, что Гайдара я принимал в университет, он учился на факультете, где я был деканом. И я хорошо знаю, как формировалась его идеология. Он учился на отделении зарубежной экономики и специализировался по Чили. Мы освобождали время в учебной программе для зарубежников для изучения ими языка страны. И сокращали курсы по политэкономии, по истории экономических учений. В итоге те, кто изучал Швецию, знал «шведскую модель», а те, кто Чили, – шоковую модель Пиночета. Потом западные специалисты рекомендовали «шок» и для выхода из социализма.
Отсюда его приверженность монетаристской концепции и идее «шокового» перехода к рынку, который осуществит «силовик». В советское время Гайдар работал в структурах КПСС, постоянно выступая с идеями реформ и преобразований, и долго верил, что «шоковую терапию» может осуществить здоровое крыло в КПСС. Это был человек последовательный во всем, и не случайно сам он вышел из партии только после путча, когда окончательно понял, что это здоровое, горбачевское крыло не способно возглавить преобразования. И тогда его озарило действительно по-своему гениальное решение: заменить силу популярностью Ельцина. Беспрецедентным кредитом доверия, который поначалу имел Ельцин, расплачивались за непопулярные реформы, на карту был поставлен весь его политический капитал, и мы помним, чем это кончилось.
– Почему сейчас вам показалось нужным вернуться к этой теме, разве она себя не исчерпала?
– Нет, не исчерпала. Вопрос о будущем страны остается открытым, в том числе для самой власти, пустившейся в рассуждения о модернизации. Оппозиция, называющая себя «правой», по-прежнему привержена либеральной модели. Эта модель бесперспективна для страны. И для оппозиции с такой идеологией в России нет никаких перспектив. В нашей стране массовой может быть только социал-демократическая оппозиция.
Что же касается задачи модернизации, то, мне кажется, она не может ставиться вот так отдельно, в отрыве от других целей. Должны быть решены две главные задачи – создание постиндустриальной экономики и гражданского общества. Они не решаемы, в свою очередь, без создания среднего класса, для чего необходимо помочь встать на ноги малому и среднему бизнесу, фермерскому хозяйству, поддержать интеллигенцию. Везде, где только можно, надо провести демонополизацию. Добывающие отрасли не могут быть сосредоточены в руках частных компаний. Необходима земельная реформа. Земля должна стать объектом купли-продажи. А уже после, на базе этих преобразований, можно приступать к модернизации. В «шарашке» модернизация немыслима. Для нее нужно свободное общество.
А теперь я вас спрошу: вы заметили, что 20-летие первого демократически избранного Моссовета просто замолчали? Как замолчали в прошлом году 20-летие Первого съезда народных депутатов СССР? Как замолчат, я уверен, в будущем году 20-летие провала путча… Почему, как вы думаете?
– Не к лицу как-то нынешней власти вспоминать события, сутью которых были демократические выборы и свободное волеизъявление людей…
– Это были события, знаменовавшие собой тотальное поражение бюрократии. И она не хочет вспоминать, как народ ей дал под зад коленкой, а она бегала в страхе, отчаянно цепляясь за старое.


Леонид ВЕЛЕХОВ


поделиться: