ПОДПИСКА Новости Политика В мире Общество Экономика Безопасность История Фото

Совершенно секретно

Международный ежемесячник – одна из самых авторитетных российских газет конца XX - начала XXI века.

добавить на Яндекс
В других СМИ
Новости СМИ2
Загрузка...

Век безумия

Опубликовано: 1 Мая 2004 08:00
0
3856
"Совершенно секретно", No.5/180

 
Дэвид САТТЕР
 

 

Взрыв на шахте «Тайжина» унес жизни 47 человек – свежая информация из Кузбасса звучит обыденно, словно навязчивый кошмар. К подобным сводкам привыкли. Как в свое время – к победным реляциям о шахтерских ударных бригадах, дающих стране угля. Просто тогда другие сводки не озвучивались. Но если вдуматься, и нынешняя «обыденность», и прошлое наше неведение страшны одинаково. Потому что и тогда и теперь мало кому из властей предержащих было и есть дело до того, как в действительности существуют и работают люди, ежедневно рискующие жизнью, спускаясь в забой. Да и обывателю и тогда и теперь все равно.

В № 7 «Совершенно секретно» за 2003 год мы опубликовали отрывки из книги американского журналиста и писателя Дэвида Саттера «Тьма на рассвете. Становление российского криминального государства» и интервью с ее автором. Сегодня готовится к выходу на русском языке его новая книга «Век безумия», хронологически предваряющая первую. Эта книга о том, что предшествовало развалу огромной страны, – о временах Брежнева, Андропова, Черненко и Горбачева. Книга человека, искренне симпатизирующего ее людям и честно пытающегося понять чуждый ему образ жизни и чужую культуру. С середины 70-х в качестве корреспондента многих крупных западных изданий Дэвид буквально облазил Союз вдоль и поперек. В результате ему удалось создать своеобразный документ эпохи, изобилующий свидетельствами очевидцев – знаменитых и безвестных.

Случаются порой символические совпадения. Именно читая главу о шахтерах, я услышала в теленовостях о нынешней тайжинской трагедии. Дэвид возвращает нас в кажущееся таким далеким, а на самом деле совсем недавнее прошлое и заставляет задуматься: многое ли по сути изменилось с тех пор, когда жили, боролись с несправедливостью и нелепостями системы и умирали за или из-за своих убеждений его герои – наши соотечественники. Можем ли мы сегодня сказать, что «век безумия» для нас закончился?

Галина СИДОРОВА

Кузбасс, 1989

 

Вот уже несколько месяцев в допотопных угольных шахтах Кузбасса в воздухе носилось предчувствие: что-то должно произойти. В дымном загрязненном регионе росло недовольство шахтеров из-за дефицита продовольствия, который с каждым годом усугублялся. В 1989 году с прилавков исчезли стиральный порошок, зубная паста и мыло. На шахте Шевякова в Междуреченске, что в 65 километрах от Новокузнецка, напряжение достигло своего предела. В декабре 1988 года шахтеры написали в телепрограмму «Прожектор перестройки» письмо с просьбой улучшить снабжение продуктами, работу транспорта и ввести сверхурочную плату за вечерние и ночные смены, но письмо отослали в профсоюз (ВЦСПС. – Ред.), и ответа так и не последовало.

Весной начальство шахты объявило, что вдобавок к дефициту мыла в магазинах теперь мыло закончилось и в шахте. Вместо этого после долгой смены под землей рабочим выдавали моющее средство, применяемое для очистки двигателей и вызывающее выпадение волос. Поскольку краны во многих душевых кабинах были сломаны, под одним душем приходилось мыться вчетвером.

В конце концов шахтер Валерий Кокорин написал заявление, в котором требовал увеличения платы за работу в трудных условиях, учащения продовольственных поставок, улучшения медицинского обслуживания, и стал собирать подписи под ним. К 8 июля прошение подписали 500 шахтеров, но начальство не реагировало. Передав прошение в дирекцию, Кокорин не получил никакого ответа.

Наконец терпение шевяковских шахтеров лопнуло. Утром 11 июля, когда над лесистыми холмами за шахтой вставало солнце, 300 человек, приехавшие на утреннюю смену, надели каски с лампочками и аккумуляторами, но отказались спускаться в шахты. Когда приехали шахтеры дневной и вечерней смен, они тоже переоделись в рабочую одежду, но отказались работать. К концу дня сотни воинственно настроенных шахтеров собрались около шахты.

С наступлением темноты они отправили эмиссаров за поддержкой в другие междуреченские шахты. Те прибывали в полночь, когда менялась смена, и все повторялось так же, как на шахте Шевякова. Шахтеры все как один не желали спускаться вниз. То же самое повторилось на следующее утро. Забастовщики сходили и на автобазу, чтобы привлечь на свою сторону и водителей грузовиков, перевозящих уголь.

К полудню 12 июля бастовали все главные предприятия в округе.

Междуреченск походил на осажденный город. Шахтеры шли длинными колоннами из окрестных шахт и располагались лагерем перед четырехэтажным зданием горкома партии на центральной площади. К ночи на площади собралось уже тридцать тысяч человек, и власть в городе перешла в руки забастовщиков. Шахтеры организовали собственную «милицию», закрывшую все ликеро-водочные магазины, а городская милиция согласилась сотрудничать с шахтерской для поддержания порядка.

Местные власти, боясь того, что забастовщики разгромят город, раздали микрофоны и громкоговорители. С самодельной платформы шахтеры рассказывали об обстановке в городе, а те, к которым присоединились жены и дети, разложили костры, чтобы согреться, – было решено провести здесь всю ночь.

Бунт шахтеров был внезапным и драматичным. Но не так-то просто было сразу освободиться от страха. Для советских рабочих он определил целую эру.

Донецк, 1980

 

Кевин Клоуз из «Вашингтон пост» и я приехали в полуразрушенную шахтерскую деревню в округе Панфилова и зашли в многоквартирный дом, отдельно стоящий на окраине поросшего сорняками поля. Через дорогу виднелись побеленные мелом хаты и ржавые металлические сараи, а на заднем фоне сквозь туман вырисовывались громадные угольные свалки.

Начинал накрапывать дождь, и голые зимние ветви деревьев, бегущие серые облака, скачущие по телеграфным проводам каркающие вороны придавали сцене зловеще-угрожающий вид.

Мы с Кевином вошли в здание и поднялись на четвертый этаж, где нас впустила в квартиру донецкого угольщика Алексея Никитина его сестра Любовь Полудняк.

Она сказала, что Никитин не вернулся домой. «Боюсь, они его схватят», – прибавила она. Она провела нас в его комнату. Мы прождали несколько минут, но волнение наше нарастало; мы спустились вниз и встали у подъезда. В воздухе пахло угольной пылью, а одетые в черное женщины с ведрами, толпившиеся у колонки, являли собой картину эксплуатации XIX века, проявившуюся по каким-то необъяснимым причинам в XX столетии.

Сплошным потоком начали прибывать машины, и агенты КГБ расположились под навесами сараев вокруг нас. Некоторые соседи Никитина тоже вышли из дома. Я попросил маленькую горбатую женщину с морщинистым лицом и тусклым взглядом пойти посмотреть, нет ли где-нибудь поблизости Никитина. Она согласилась и медленно захромала под дождем по дороге, минуя кагэбэшников. Повернув за угол, она обошла ближайшие дома. 15 минут спустя вернулась и объявила, что Никитина нигде не видно. Плохая новость. Я был уверен, что его единственная надежда избежать ареста – встретиться с нами до того, как его схватят.

Внезапно одна из женщин показала рукой в противоположную сторону. Я повернулся и с удивлением увидел, что со стороны поля движется маленькая фигурка в зеленом, в большой шляпе, закрывавшей почти все лицо. Когда человек приблизился, я заметил, что он ухмыляется, и с ужасом решил, что это агент КГБ идет к нам сказать, что Никитина арестовали.

Когда фигура приблизилась, я вгляделся в нее получше.

«Ха-ха-ха, – рассмеялся Никитин, снимая шляпу, – ну и козлы же они, вы только посмотрите! Я столько раз дурачил этих кагэбэшников, что убедился – больше 70 процентов из них следовало бы уволить. Они зря получают зарплату!»

Мы жали руки Никитину и хлопали его по спине. Группа агентов КГБ теперь молча стояла в конце дороги.

«Они хотели схватить меня на железнодорожном вокзале, – продолжил он, – и сразу поместить в психушку. Ждали меня на платформе, а рядом стояла машина с красным крестом, но я обогнул поезд и сбежал. К другу. Там переоделся».

Вот так Алексей Васильевич Никитин благополучно вернулся домой из Москвы в Донецк и встретился на родной земле с двумя иностранными корреспондентами.

Голова с плеч

 

Никитин начал работать шахтером в конце 50-х годов на шахте «Бутовка-Донецк». Он вступил в партию, решив бороться с недостатками в интересах Советской власти, и сначала его прочили в коммунистические лидеры. Работая в отделе вентиляции, он особое внимание уделял технике безопасности: вентиляторы располагались слишком глубоко в стволе шахты, что могло привести к взрыву. Некоторое время начальство шахты терпело его за трудолюбие и преданность, но в июне 1969 года случилось событие, изменившее всю его жизнь.

Шахтеры «Бутовки» были запуганы и беспомощны. В течение нескольких месяцев директор Виктор Савич вводил по воскресеньям сверхурочные работы для перевыполнения плана, а потом включал эту переработку в план следующего месяца, чтобы избежать выплаты премии. Конечно, это бесило рабочих. Из-за явного произвола действий Савича поднялся бунт. Зная о готовности Никитина к борьбе за справедливость, шахтеры посоветовались с ним, и он предложил создать делегацию. Затем группа шахтеров во главе с Никитиным отправились на встречу с Савичем.

«Шахтеры – грамотные люди, – начал Никитин, – они способны прочитать графики и знают, сколько угля добывают каждый день. Они знают до копейки, сколько им причитается денег, и знают, что должна быть 15-процентная прибавка».

Савич ответил, что будет платить, как считает нужным, и выставил делегацию из кабинета. Шахтеры под руководством Никитина стали предпринимать обычные шаги – подписали коллективную жалобу и отправили в ЦК КПСС.

Несколько месяцев спустя на шахту приехал первый секретарь обкома Владимир Дегтярев. Он распорядился исключить Никитина из партии. Остальных шахтеров вынудили отказаться от своих подписей.

Никитин, сознательный коммунист, потребовал восстановления, но скоро обнаружил, что партия в Донецке не только не собирается защищать права рабочих, а еще и считает их активность прямой угрозой.

На встрече в горкоме Донецка первый секретарь Кубышкин сказал Никитину: «Вы защищаете людей. Вы же грамотный человек. Вы изучали историю. Ну вот, а там сказано, что головы тех, кто пытался вести за собой массы, летели с плеч».

Через 8 месяцев после исключения из партии Никитина уволили, и начались его долгие поиски работы.

В Донецке было 48 угольных шахт, и везде требовались рабочие, но Никитин вскоре понял, что состоит в «черных списках» всех шахт...

 

Он стал работать каменщиком на полставки. И – ездить в Москву искать справедливости в приемных правительственных организаций.

Никитин побывал в Москве 5 раз за два года и уже стал узнавать тех, кто, как и он, неоднократно возвращался в приемные. Он заметил, что ни один из них не может добиться правды у властей.

Их заставляли бегать между ЦК, Верховным Советом и прокуратурой, на каждом шагу просили заполнять бесчисленные кипы документов, а потом, уже измотанных, обезумевших и запутавшихся, отправляли обратно к местным властям, на которых они, собственно, и жаловались.

Никитин пытался обдумать, что же предпринять. Он мог выжить, устроившись разнорабочим, и забыть о несправедливости, допущенной по отношению к нему. Но это значило покориться местной мафии, а мысль об этом делала Никитина физически больным.

И он решил бороться дальше.

Взрыв

 

15 апреля 1971 года Никитин бродил по центру Москвы, изучая охраняемые входы в различные посольства. К посольству ФРГ было трудно подобраться. К турецкому – легче, но он решил продолжать исследования. Как-то он проходил мимо посольства Норвегии и увидел, что охранник смотрит в другую сторону. Улучив момент, Никитин проскочил в ворота.

Никитина принял молодой дипломат, который в конце разговора дал ему телефон американского посольства. Никитин вышел из здания, позвонил по номеру и поговорил с дипломатом, пообещавшим выслать ему приглашение до востребования на почту на улице Горького.

Повесив трубку, Никитин вздохнул с облегчением. Его первой мыслью было: в американском посольстве ему помогут, а уж ООН обязательно придет на помощь.

...Однако как только стеклянные двери почты закрылись за его спиной, Никитина схватили двое и поволокли в поджидавшую машину. Его привезли в ближайшее отделение милиции, а затем в психиатрическую больницу, где его допросили агенты КГБ. После чего ему разрешили вернуться в Донецк.

Несколько месяцев Никитин перебивался случайными заработками в колхозе около Донецка. КГБ продолжал «вести» его; за ним то и дело следили агенты, расположившись в машине под окнами его квартиры.

Друзья Никитина стали его избегать. Ему казалось, арест – лишь дело времени.

Но несколько месяцев его не трогали. Опасность оставалась смутной и неопределенной. Она обрела форму только тогда, когда 22 декабря 1971 года утром на шахте «Бутовка-Донецк» во время пересменки прогремел взрыв.

Взрыв разрушил всю шахту. Семь рабочих были убиты и больше сотни ранены, причем многие серьезно.

После взрыва разъяренные шахтеры собрались перед шахтой, крича: «Никитин ведь вас предупреждал!» Скоро местность заполонила сотня машин с пятью сотнями кагэбэшников и милиционеров. Видя, что силы неравны, шахтеры медленно разошлись, потрясая кулаками и крича, но не рискуя предпринять что-то большее.

Узнав о взрыве, Никитин понял, что судьба его решена. Он знал, что местные власти не допустят, чтобы он стал идеологом разгневанных шахтеров. Через три недели его схватили и посадили в тюрьму в Донецке, обвинив в антисоветской пропаганде. Пять месяцев он провел в тюрьме без суда и следствия, пока однажды ночью его не посадили в тюремный поезд.

Никитин испытал много ударов с тех пор, как впервые вступил в конфронтацию с Савичем, но он не был готов к тому, что случилось теперь.

Глухой ночью поезд приехал в Днепропетровск. Там Никитина и других заключенных посадили в грузовик и привезли к зданию, похожему на крепость, окруженному высокими стенами и оцепленному колючей проволокой. Затем Никитина отвели на цокольный этаж, где находились душевые.

Он понял, что это нечто вроде тюрьмы, но был озадачен, потому что, хоть он и был обвинен в антисоветской пропаганде, суда так и не было и его не признали ни в чем виновным.

Первый ключ к разгадке ситуации дал ему дежурный, составлявший список его личных вещей.

«Все это тебе уже не понадобится, дорогой товарищ, – сказал он, – потому что ты здесь на всю жизнь».

«На всю жизнь? – эхом отозвался Никитин. – Откуда вы знаете, что на всю жизнь?»

«Дружок, – засмеялся дежурный, – они решили, что ты дурак, а у тебя еще и политическая статья. Можешь не беспокоиться насчет своих вещей – ты здесь до конца дней».

Затем Никитина отвели мыться. Закончив, он оделся в черную форму. Его повели наверх, а затем по коридору с длинным рядом запертых дверей. Сопровождавший его дежурный отпер одну. Никитина охватили отвращение и страх. Он оказался лицом к лицу с 30 сокамерниками, желтолицыми, с деформированными конечностями. Некоторые сидели с высунутыми языками, бессильно уставившись на окружающих, другие не могли ни на что смотреть, потому что их лица искажали ужасные судороги. Воздух в камере был наполнен запахом немытых тел и ядовитым дыханием людей, которых накачивали сильнейшими лекарствами. Никитин с трудом сдержал тошноту.

Никитин понял, что он не в тюрьме. Это была психбольница.

Специальная психиатрическая лечебница Днепропетровска стала для него домом на три года.

На следующий день его осмотрел врач, и через две недели ему поставили диагноз «психопатология в простой форме».

Спецбольница

 

Скоро он понял, что цель персонала – изменение поведения пациентов с помощью лекарств. Он видел, что 10 мг галоперидола могут превратить человека в нечто измученное, неспособное к сопротивлению, а доктора прописывали по 10 таблеток за раз, то есть 10-кратную дозу.

Он узнал и о сульфазине, препарате на основе очищенной серы, который поднимал температуру до 40°С и вызывал нестерпимую боль, становившуюся все сильнее, словно электродрелью просверливая человека насквозь.

К удивлению Никитина, его лечение было довольно сносным. Ему давали лекарство под названием мажептил, повышавшее внутричерепное давление и вызывавшее непроизвольные движения, но не причинявшее невыносимой боли.

Проходили недели. Никитин выяснил, что, хотя многие обитатели больницы действительно умалишенные, другие оказались здесь по политическим мотивам. Он познакомился с Александром Полежаевым, советским моряком, который во время службы в Египте пытался убежать в Израиль; с Василием Серри, учителем из Одессы, пытавшимся захватить самолет; со студентом из Украины, которого признали умственно отсталым, после того как он вывесил украинский флаг (сине-желтый флаг независимой Украины. – Ред.).

В течение дня пациентам делали уколы, и хотя некоторые после этого были не способны работать, тех, кто мог, заставляли шить мешки или мыть полы.

Ночью жизнь в больнице являла собой Дантов ад. Обитателей запирали в палатах, и те, кого напичкали лекарствами, лежали на узких койках и стонали, судорожно дергаясь. Свет на ночь, чтобы не было случаев суицида, не выключали, и высоко на потолке всю ночь горела лампа, а по стенкам метались безумные тени. Никитин в ужасе слушал, как пациенты в припадке из последних сил проклинали психиатров и Советскую власть.

Время шло; он работал в больнице плотником и каменщиком, но его продолжали накачивать мажептилом. Через два года его назначили санитаром, а еще через 9 месяцев перевели в донецкую психиатрическую больницу и в итоге выпустили 26 марта 1976 года.

Апрель 2004 г. Похороны погибших на шахте «Тайжина»
AP

Выйдя из больницы, Никитин поселился у сестры в Панфиловском районе. С момента его заточения Савич, Кубышкин и Дегтярев ушли со своих постов – поговаривали, что из-за спекуляции квартирами. Проходили недели, и было ясно, что не произошло никаких изменений. Ни одна шахта не приняла его на работу. А местные власти отказывались ему помочь.

Никитин выживал только за счет случайных работ. Он ездил в Москву искать помощи в приемных – не затем, чтобы добиться справедливости, а чтобы просто найти постоянную работу.

Помощи он так и не получил, но его жалобы в Москву выводили местные власти из себя; они отплатили тем, что организовали пост из двух милиционеров в коридоре коммунальной квартиры его сестры.

«Мы запрем тебя под замок, – сказал один из милиционеров, – не прямо сейчас, но найдем способ».

В конце концов Никитин предпринял решительные действия. 20 февраля 1977 года в пять часов утра, пока не появились милиционеры, он покинул квартиру сестры, сел на автобус до близлежащей Макеевки, где попал на поезд до Москвы. Через два дня он опять проник в посольство Норвегии, где его принял седовласый остроносый человек с тонким лицом.

Никитин объяснил, что хочет попросить политического убежища.

«Мы не сможем дать вам политическое убежище, – ответил дипломат, – мы сможем сделать это только на норвежской территории».

Никитин старался сдержать волну охватившей его паники. «А что насчет соглашения в Хельсинки, которое обязывает вас предоставить политическое убежище человеку в критическом положении?»

«Извините, – повторил дипломат, – вы сможете получить политическое убежище только в Норвегии».

Никитин встал, и дипломат проводил его до дверей. Он вышел на улицу. Был сильный мороз. Агент КГБ в военной форме подошел и арестовал его. Взглянув с улицы на здание посольства, Никитин увидел, что из каждого окна за ним наблюдают.

Его отвезли в ближайшее отделение милиции, а затем обратно в днепропетровскую психиатрическую спецбольницу, где ему незамедлительно вкололи три лекарства: трифтазин, тисерцин и хлорпротиксен, после чего ему стало трудно передвигаться.

Никитину было страшно возвращаться в эту больницу, но удивительно, его второе пребывание в ней оказалось легче, чем первое.

...В октябре 1979 года его перевели в психиатрическую больницу № 2 в Донецке и отпустили 7 месяцев спустя. Было 5 мая 1980 года.

И снова Никитин перебрался на квартиру к сестре и снова не мог найти работу...

Будучи еще пациентом днепропетровской больницы, Никитин слышал от других ее обитателей о некой «Комиссии по злоупотреблению психиатрией в политических целях», созданной диссидентами в Москве. После освобождения Никитин при первой же возможности уехал в Москву на встречу с Феликсом Серебровым, членом комиссии, чей адрес узнал из передачи по западному радио.

Никитин поведал Сереброву свою историю и признался, что впервые за долгие годы борьбы встретил в Москве человека, готового его выслушать с сочувствием и пониманием. Серебров решил связаться со мной.

Феликс жил в новом районе Москвы недалеко от Олимпийской деревни, и теплой ночью в середине лета я к нему приехал. Через 15 минут в квартиру позвонили, и Феликс пошел открывать. Человек в дверях, коренастый и низкого роста, был одет в клетчатый пиджак со значком «Инженер» на лацкане. Его мясистое лицо, проницательные синие глаза под едва заметными бровями, двойной подбородок делали его слегка похожим на молодого Никиту Хрущева.

Никитина только что осмотрел Анатолий Корягин, психиатр из Харькова и консультант из комиссии, который признал его вполне вменяемым. Я попросил Никитина рассказать мне свою историю, и через три месяца после нашего знакомства он пригласил меня поехать вместе с ним в Донецк, чтобы узнать, как в реальности живут советские рабочие.

Дети подземелья

 

...Так мы с Кевином Клоузом и оказались в шахтерском поселке. Нашей главной целью было поговорить с шахтерами, но мы не вполне понимали, как это сделать даже с помощью Никитина. Иностранные корреспонденты были редкостью в Донецке, и любой шахтер имел все основания бояться, что за разговор с иностранными корреспондентами заплатит потерей работы. В то же время весь район будоражили известия о трудовом кризисе в Польше и постоянные обличения польских рабочих в советской прессе, где их называли «антисоциалистическими» элементами.

Мы решили встретиться с теми, кого знал Никитин. Мы покинули деревню и пошли к главной трассе, где поймали такси, и ездили по всему городу с машиной агентов КГБ «на хвосте».

Мы поехали к другу Никитина, работавшему с ним в конце 60-х годов. Он сказал, что занят. Затем мы поехали к женщине, с которой Никитин познакомился, ища правды в Москве, но и она отказалась говорить.

Наконец, Никитин решил попробовать познакомить нас со своими бывшими соседями, жившими в Юзовке, районе, названном так в честь Джона Хьюза, английского капиталиста, помогавшего когда-то финансировать начало разработок угольных месторождений в Донецке.

В 8 часов вечера мы достигли Юзовки. В свете лунного серебра легко было вообразить себя в окрестностях Англии. Юзовка была основана как образцовое поселение для русских шахтеров. Покрытые белой штукатуркой двухэтажные дома с красными черепичными крышами располагались на просторных участках с аккуратными деревянными изгородями.

По бокам добротно мощенных улиц раскинулись деревья, а во дворах разместились маленькие «летние кухни», чтобы в тихую теплую погоду люди могли обедать на свежем воздухе.

Никитин повел нас на задний двор одного из таких домов. Куча дверных звонков и ряд почтовых ящиков, мокрое белье на веревках, видневшееся в окна, – все это давало понять, что теперь в доме проживают 6 или 8 советских семей.

Мы прошли двор насквозь и постучались в дверь маленькой летней кухни, нас встретил Николай, плотник с «Бутовки-Донецка», и его жена Зина, сортировщица. Они подробно описали нам, как работается на шахте типа «Бутовки-Донецка».

Зина рассказала, что после того, как уголь добыт, его сбрасывают на конвейер вместе с грудой камней. Около десяти женщин в смену работают сортировщицами и удаляют пустую породу вручную, бросая камни в отверстие, через которое они попадают на специальные трехколесные тележки. Начальство стремится к тому, чтобы производство шло без остановки, и женщинам приходится наклоняться над конвейером, сортируя камень как можно быстрее.

Сортировщицы дышат угольной пылью, рискуя заболеть силикозом, но за это не платят сверхурочных. У сортировщиц нет времени и на перерыв – их действия скоординированы с движением конвейера. Если сортировщица жаловалась на недомогание, ее отправляли в медчасть и мерили там температуру. Порой заставляли работать даже с температурой. Больные и измученные, они легко могли упасть на ленту конвейера.

Николай поведал нам, что шахтеры уже давно привыкли к шестидневной рабочей неделе и к работе по воскресеньям, хотя по закону шахтеров можно привлечь к воскресной работе только дважды в месяц и у них есть полное право от нее отказаться. В ноябре 1980 года шахтеры с «Бутовки-Донецка» отработали все пять воскресений, и любой, кто заикнулся бы о своих правах, был бы уволен.

Компенсацию за воскресные работы шахтер получал тогда, когда начальство этого хотело; часы работы могли измениться в любое время, чтобы соответствовать требованиям производства. Шахтерам приходилось жить в состоянии вечного напряжения. В течение одного месяца шахтер мог работать в ночную смену (с 10 вечера до 6 утра), в утреннюю смену (с 6 утра до 2 дня) и затем во вторую смену (с 2 дня до 10 вечера) без компенсации за неудобства, получая только добавку 22 копейки в день за ночную работу.

Никитин объяснил, что начальство в Донецке может контролировать рабочих, потому что оно раскололо рабочий класс. На «Бутовке» все шахтерские бригады работали на одинаковых комбайнах, но для эффективности работы бригаде нужны были вагонетки, вентиляционное оборудование, материал для укрепления ствола шахты, вода и запчасти. И вот тут все необходимое выдавалось только ударникам, которые самоотверженно выступали на заводских собраниях и защищали правление. В результате ударник постоянно добывал больше угля. Зарплата начислялась на основе произведенного, и ударники зарабатывали вдвое больше, чем члены обычных бригад, делавших такую же работу.

Я спросил Николая и Зину, почему нет шахтеров, желающих бороться за свои права.

«Рабочие боятся бросать начальству вызов, – ответила Зина. – В этой стране правды не дождешься».

Март 2004 г. Ростовская область. Каждое утро семьи безработных шахтеров собирают уголь в шахтных отвалах, чтобы согреть свои дома
ИТАР-ТАСС

Зина рассказала, что многие рабочие по 15–20 лет ждут получения отдельной квартиры. Поэтому они стараются избегать конфликтов, надеясь сохранить работу и место в очереди. Начальство не только контролирует жилье – в его руках и планы отпусков, что дает ему сильнейшую власть над людьми, которые весь год проводят под землей.

Когда стемнело, мы вернулись домой к Никитину. Перед его домом я заметил еще людей: одни стояли на тротуаре, другие сидели в припаркованных напротив машинах.

Полудняк, сестра Никитина, приготовила для нас ужин. После 23.00 я подошел к окну и отдернул штору. Снаружи стояли две припаркованные машины. Из-за этих обстоятельств я решил, что наше присутствие – своего рода защита для Никитина, и мы остались у него ночевать.

Талгар. Последние дни

 

...В конце второго дня нашего пребывания в Донецке Никитин спросил меня, скоро ли мы уезжаем. Я ответил, что, должно быть, в понедельник.

«Думаю, они схватят меня, как только вы уедете», – бесстрастно проговорил он.

Повисла тишина, я делал заметки, мы пили чай, смешав его с ягодным вареньем.

Вдруг вся серьезность положения Никитина стала для меня очевидной, и я попытался сообразить, как забрать его с собой обратно в Москву.

Из-за КГБ Аэрофлот не продаст ему билет до Москвы, но, возможно, он сможет добраться на поезде. Размышляя вслух, я сказал ему, что на несколько дней он затеряется в московской толпе, а затем опять через Сереброва свяжется со мной. И мы решим, что делать.

«Вы сможете провезти меня в своей машине», – сказал он.

«В моей машине?» – повторил я, не понимая, что он имеет в виду.

«В посольство, – добавил он, – я лягу на заднее сиденье. А вы просто проедете мимо охраны, а я выберусь и попрошу политического убежища».

«В американском посольстве?»

«Точно так. Как те пятидесятники, которые сейчас там живут». (В июне 1978 года семь пятидесятников из Сибири, которые хотели эмигрировать, пробежали через охрану Посольства США в Москве и попросили политического убежища в посольстве. Им позволили остаться и жить в однокомнатной квартире посольства в течение 5 лет и в итоге разрешили эмигрировать в 1983 году. – Ред.)

«Но что вы будете там делать?»

«Что угодно. Я – электрик, плотник. Могу починить все. Я каменщик. Нет ничего того, о чем бы меня попросили, а я не смог бы сделать».

«Но вы останетесь в американском посольстве на всю жизнь», – напомнил я.

«Это лучше, чем быть замученным до смерти в психушке», – ответил он.

Мрачная атмосфера усугубилась. Окна изнутри сильно запотели, значит, начался сильный мороз. Кевин выключил портативный магнитофон, который мы использовали для записей разговоров.

«Переход советского гражданина в иностранное посольство, – предостерег я, – карается законом. Несмотря ни на что, мы должны действовать в рамках закона. Если я проведу вас в американское посольство, меня могут арестовать. Тогда лучшее, что может быть, – это то, что меня вышлют из страны».

Повисло молчание. Никитин долго сидел, не проронив ни слова.

«Ну, хорошо, – сказал он наконец, – я сам найду себе дорогу». И он отхлебнул чай из чашки, который к этому времени уже остыл.

Он посмотрел на свои руки, сложенные на столе, и взглянул на нас.

«Да, – твердо сказал он, – из любой ситуации есть выход».

Внезапно мне стало стыдно за то, что я подумал о себе, о своей высылке; я напомнил Никитину, что самое главное – довезти его до Москвы, но было такое впечатление, что теперь мысль о поездке туда и об иностранном посольстве стала ему неприятна.

...На следующий день Никитин сообщил мне, что решил остаться в Донецке, чтобы уладить некоторые дела, а потом приехать в Москву. Это, конечно, означало, что он решил встретиться с КГБ сам, лицом к лицу.

...Несколько недель спустя я узнал, что Никитина отвезли в Донецкую психиатрическую больницу № 2, звонивший добавил, что его навещают сестра и другие родственники. Никитин находился в состоянии сильнейшей лихорадки в результате серий инъекций, возможно сульфазина, и испытывал мучительные боли.

...18 мая 1981 года Люба Полудняк поехала в Днепропетровск, но ей не разрешили встретиться с братом, хотя доктор заверил ее, что он вскоре поправится.

Наконец, в декабре 1981 года ей разрешили навестить Никитина. Хоть он и не мог откровенно говорить с ней в присутствии охраны, все же он выглядел бодрым и относительно здоровым.

...В январе 1982 года Никитина перевели в специальную психиатрическую больницу Талгара в Казахстане, и в течение двух лет о нем толком ничего не было известно.

Завеса тишины приподнялась в начале 1984 года, когда Никитина перевели обратно в Донецкую психиатрическую больницу № 2. Но к этому времени он уже не представлял угрозы для окружающих. Он умирал от рака желудка и едва мог вставать с постели.

За несколько дней до смерти его выписали и отправили домой к сестре, где он и скончался.

После смерти брата Любовь Полудняк отказалась встретиться с людьми, которые хотели узнать о его последних днях; однако она ответила на письмо Виктора Давыдова, также в прошлом жертвы психиатрического террора:

«Дорогой товарищ Давыдов, благодарю вас за письмо. К сожалению, новости плохие. Мой любимый брат Алексей скончался 21 января. Больше я ничего не могу писать, потому что даже сейчас они не оставят меня в покое. Любовь Полудняк».

 


поделиться: